Коронованные

      У каждого есть две стороны. Одна, которую показывают окружающим. И вторая, которую видишь только в тот момент, когда твой друг в три часа ночи в крови, раненый, сидит на твоем диване и читает газету.       — Она вчерашняя.       Алан встрепенулся и посмотрел на меня.       — Газета, — повторил я. — Она вчерашняя.       Алан перевел взгляд на часы и хмыкнул:       — Так от сегодня прошло всего три часа. Так что ты, наверное, имеешь в виду позавчерашняя.       Я прошел к дивану и разложил на столике принесенную аптечку. Запоздало подумал, что стоило надеть носки, прохладный пол холодил ступни. Но я и не ожидал гостей в такое время, которые выдернут меня из постели.       Отложив газету, Алан уселся на диване, но я заметил, как он поморщился. Его рука дернулась, как будто он хотел коснуться особенно болевшего места, но передумал. Потом всё-таки потрогал грудь.       — Кажется, у меня сломано ребро.       Покачав головой, я помог ему снять рубашку. На теле виднелись синяки, которые уже начали наливаться темными разводами, но меня больше беспокоило ребро. Я осторожно ощупал его, задал пару вопросов.       — Вряд ли перелом, — сказал я. — Но завтра съезди на рентген.       — Ну да.       — Я серьезно, Алан! Я не медик, мне еще учиться и учиться.       И завтра с утра сдавать очередную курсовую, благо она готова. Я начал обрабатывать синяки Алана и промывать его ссадины.       — Во что ты влип?       Я удержался от ехидного «на этот раз». Я молодец. Алан отвел глаза и явно хотел уйти от ответа. Потом полез в карман джинс, достал оттуда что-то и кинул на стол.       Это была косточка. Выбеленный позвонок, криво расколовшийся посередине. Эта трещина будто затягивала в мрачную темную глубину, растворяла в себе. Я отвел взгляд и снова занялся синяками друга.       — Сломанная кость. Ты знаешь, что это значит, — сказал Алан.       Мы дружили много лет, с детства. С тех пор, как здесь жила моя бабушка, а Алан казался диковатым сорванцом из дома напротив. Родители до сих пор живут в паре кварталов отсюда, так что у бабушки я проводил много времени — ну, или на улице с Аланом. Мы ходили в разные школы, но много времени проводили вместе после. Когда я поступил в колледж, бабушка умерла, и родители согласились, что пора мне попробовать самостоятельную жизнь.       Алана колледж никогда не прельщал и он предпочел пойти работать в бар. Но косточки — косточки оставались всегда.       Хотя даже меня он не сразу посвятил во все свои тайны. Но я знал, что косточки настоящие, знал, что, когда они сами ломаются — это плохой знак. Но до старших классов школы не подозревал правду.       — Можно остаться у тебя сегодня? — спросил Алан тихо.       — Конечно. Комнату для гостей стоит сделать твоей.       — Нет уж… но охранные амулеты я обновлю.       Я нахмурился. Конечно, Алан заявил, что раз он много времени проводит в теперь моем доме, то хочет его защитить, но сделать это можно только после разрешения хозяина. Я не слишком придавал значение опасности, но, если Алану так спокойнее, пусть развешивает гирлянды из косточек и ловцов снов с зачарованными перьями.       Правда, сегодня его синяки действительно выглядели угрожающе. Ребро хоть и целое, но вообще-то чудом. Он работал в баре, а из-за едкого характера и неумения держать язык за зубами, нередко ввязывался в неприятности. Но куда чаще его раны появлялись из-за отца.       — Думаешь, он рискнет? — спросил я неуверенно. — Твой отец.       Алан пожал плечами нарочито беззаботно и тут же поморщился от боли. Вздохнул:       — Не знаю. Но его попытки становятся яростнее. Боюсь, однажды он всё-таки придет.       В старших классах Алан нередко ввязывался драки, но он был ловким и сильным. Я замечал, что некоторые синяки появляются вовсе не из-за этого… но не придавал значения. Пока однажды мы не сидели на чердаке дома Алана, старом, заставленном хламом. Тогда он высыпал косточки и сказал:       — Это позвонки ку ши, темных шотландских собак. Мать зачаровывает их для меня.       Я не нашел ничего лучшего чем спросить:       — Зачем?       — Они трескаются, если ко мне приближается фейри с недобрыми намерениями. Тогда я готов и могу защитить себя. Но они нередко свирепы и оставляют синяки.       — Зачем ты им?       — Их посылает отец. Хочет, чтобы я ушел к нему.       Алан жил с матерью в старом доме, наполненном хламом, так что косточки были не самой странной вещью. Я знал, что его отец никогда не был женат на его матери.       — Кто твой отец?       — Король фейри. Давным-давно он очаровал мою мать, но никто не подозревал, что от этого романа могу родиться я. Отец ушел в свое королевство… но с детства хочет меня вернуть. Считает, я принадлежу ему и тому миру.       — А что считаешь ты?       — Я никому не принадлежу! И не позволю увести меня силой.       Почему-то тогда я не усомнился в словах друга. Его мать — миниатюрная женщина, не растерявшая красоты. С гривой темных волос и стеклянными украшениями, которые она мастерила сама.       Позже я сам становился свидетелями стычек. Стоило треснуть косточке, странные существа нападали на Алана, но он всегда давал им отпор. Я подозревал, он может куда больше, чем развешивать амулеты — но, возможно, сам еще не осознал свою силу.       Те, кого посылал его отец, никогда не трогали мать. Но часто ориентировались на место. Так что Алан иногда прятался у меня, хотя опасался, не подведет ли под удар меня.       Он достал из кармана еще одну косточку, целую, и вложил в мою ладонь:       — Если она треснет, звони. Я приду.       Я кивнул. Покосился на почти-сломанное-ребро друга:       — Для фейри время идет не так, но он знает, что ты вырос.       Алан кивнул.       — Боюсь, однажды он всё-таки придет сам, — его губы расплылись в шальной улыбке. — Что ж, я готов! Напомню ему, что у людей есть свобода воли.