Коронованные

      На чердаке холодно и неуютно. В детстве я читала много историй о комнатах под крышей, полных чудес и прекрасного времяпровождения. Но во всех домах, в которых я жила, чердаки оставались неуютным холодным местом.       Бабушкин не был исключением.       Маленькой, когда я жила у бабушки на каникулах, залезать сюда не позволялось, поэтому чердак, конечно же, стал священным граалем. Мне было семь, когда дедушка забыл убрать лестницу, и я забралась сюда.       Меня ждало примерно такое же разочарование, как и сейчас. Только теперь я уныло смотрела на нагромождение коробок, думая, что всё это надо разбирать.       Бабушка с дедушкой переезжали поближе к родителям, а меня мать попросила помочь с вещами на чердаке.       — Ты же понимаешь, Ребекка, что-то оставить, что-то выкинуть…       — Ты просто боишься, что бабушка сохранит всё, — улыбнулась я.       Поэтому, пока родители занимались переездом, я в уже пустом доме разбирала последние завалы на чердаке.       Весна в этом году запоздала, так что я не снимала пальто и зябко ежилась, пока открывала первую коробку. Правда, уже через полчаса работы осталась в джинсах и свитере, постоянно чихая от пыли.       Не представляю, зачем дедушка хранил газеты пятидесятилетней давности, а бабушка — пожелтевшие схемы для вязания, если не вязала она уже лет двадцать. Всё это я безжалостно отметила маркером на выброс. Спустилась вниз и сделала бутерброд, чтобы продолжить.       Почти всю мебель уже перевезли, а кухня казалась голой и неприветливой: никаких бабушкиных салфеток, брошенной дедушкой чашки или следов бурной деятельности, которую разводила мама, когда приезжала.       Дожевывая подсохшие хлеб и колбасу, я вернулась к делу и сразу поняла, что следующую коробку оставлю полностью: ее заполняли фотоальбомы. Вообще-то бабушка такие вещи любит, странно, что убрала на чердак.       Я сама раньше закатывала глаза, когда начинали доставать мои школьные фото, но сейчас кадры вызывают ностальгическую улыбку. В коробке, правда, нашлись какие-то совсем старые фото. Прабабушка? Я не сильна в истории, поэтому так просто не могла узнать. Эти люди оставались лицами и ничего для меня не значили.       Когда я нашла конверт, в котором обнаружились старые «полароиды», то удивилась. Помню, я была совсем маленькой, когда у нас был такой фотоаппарат. Мне ужасно хотелось нажимать на кнопку, но отец всегда отбирал и говорил, это не игрушка.       Усевшись на скрипнувший деревянный пол, я с улыбкой начала перебирать фотографии. Вот отец мастерит лестницу — похоже, как раз на чердак. Вот бабушка с мамой и пирог. Вот я сама, рыдаю и бью лопаткой по земле во дворе, мне тут вряд ли больше трех лет.       Я смотрела на следующее фото и не могла понять. Там снова стояла я и… еще раз я? Видимо, бракованный кадр.       Новый заставил замереть: тут разными были и поза, и одежда. Я сидела на земле в темном комбинезончике, а вторая девочка с моим лицом стояла рядом в платье и протягивала руку.       Я ничего не могла понять. Это что, монтаж? Дурацкая шутка? Кто-то из родственников тренировался? Я повертела фото, но оно казалось настоящим. Да и как сделать монтаж на моментальном кадре?       У меня никогда не было сестры. Я росла единственным ребенком.       Я продолжила смотреть фото, не пытаясь анализировать. Кадр за кадром с двумя детьми. Груднички, две кроватки рядом. Маленькие девочки, которые учатся ходить. На фото, где мне шесть, я уже одна. И дальше снова кадры, к которым я привыкла: я одна.       Отложив пачку «полароидов», я полезла перебирать остальные фото в коробке, потом залезла в следующие — но там лежали старые сервизы и еще какая-то ерунда.       В альбомах не было следов второй девочки. Как будто их тщательно подчистили — только о пачке «полароидов» в конверте забыли.       На дне коробки я заметила уголок фото, забившегося в стык. Вытащила, расправила. Единственное четкое цветное фото, пленка. Я вглядывалась в свое улыбающееся лицо в кроватке и понимала, что это вовсе не я.       То же лицо, похожие темные волосы, но глаза ребенка на фото цвета прозрачного льда в отличие от моих, обычных серых. Не мои глаза, не мой взгляд. И ямочка на правой щеке — у меня такой никогда не было.       На обороте маминым размашистым почерком написано «Флора».       Я взяла фото и найденные «полароиды» и спустилась с чердака. Первым порывом было позвонить матери и спросить, что это значит. Может, посмеяться и обратить всё в шутку — чтобы они рассказали о какой-нибудь похожей подружке или неудачном розыгрыше.       Взяв телефон, я помедлила, а потом просто убрала его в карман. Завтра я в любом случае приеду к ним, и это не телефонный разговор.       Потому что в глубине души я знала, кто эта девочка.       Закончив с коробками, я наполнила ванную и долго сидела в ней, бездумно рассматривая потолок с трещинами. Набрав в грудь побольше воздуха, нырнула под воду, уже ставшую прохладной.       Тишина. Пустота. Нет звуков, только шум крови в ушах и собственного сердца — и будто бы второго сердца рядом. Как в материнской утробе.       Я оставалась под водой так долго, как могла, потом вынырнула, кашляя и отплевываясь.       Сколько себя помню, всю жизнь представляла рядом с собой близняшку. Я наливала чай в две игрушечных чашечки, но второе место никогда не занимала кукла. Оно оставалось пустым, для сестры. Я искала ее, играя в прятки сама с собой. Рассказывала ей истории шепотом под одеялом, когда меня укладывали спать.       Никогда не задумывалась и не сомневалась, что это просто фантазии. Хотя помню, когда подростком меня бросил первый мальчик, я долго сидела на старых качелях в парке и до поздней ночи шепотом рассказывала о своем горе не существующей близняшке.       Она всегда ассоциировалась у меня с прозрачным голубоватым льдом — теперь я знаю, что такими были ее глаза. Бледная кожа, темные волосы, улыбчивое лицо с ямочкой. Как у меня, только не такое серьезное.       У моей воображаемой сестры никогда не было имени, но теперь я знала его, и оно село, будто влитое. Флора.       Осталось понять, почему родители всю жизнь скрывали, что у меня правда была сестра. Что с ней случилось?       — Ребекка, дорогая, наконец-то!       Мать обняла, тут же увлекла в дом. Рабочие заносили мебель, отец руководил ими, откуда-то со второго этажа слышались голоса бабушки и дедушки.       Пока еще пустой дом, не наполненный воспоминаниями, зато совсем рядом с родительским. Я недолго мешалась у всех под ногами, потом вышла в маленький садик. Тут было потише, а за неказистым забором виднелся соседский участок, заросший деревьями.       Прищурившись, я представила Флору, стоящую рядом со мной. Что бы она носила? Что сказала в этот день? Как бы сложилась ее жизнь?       — Ребекка, всё в порядке? Ты как будто сама не своя.       Мать подошла сзади, я распахнула глаза, и выдуманный силуэт рядом тут же исчез. Почему я не помнила? Почему мне ничего не рассказали? Я обернулась к матери:       — Что случилось с Флорой? Это… это я как-то виновата в том, что ее нет? Поэтому вы ничего не говорили?       Мать охнула, приложив ладонь к губам. Ее глаза расширились. А потом она покачала головой и нежно провела рукой по моему плечу:       — Как ты узнала?       — Нашла фото. Так это моя вина? Я должна знать.       Мать притянула меня к себе и обняла. Я не могла себя заставить ответить на ее объятия. Не нужно успокаивать. Я просто хочу знать, что на самом деле произошло.       — Ты ни в чем не виновата, Ребекка, — мать отстранилась и вздохнула. — Поначалу сама всё забыла, заблокировала воспоминания, потом мы не хотели причинять тебе боль. А позже… ты выросла, и мы с отцом не знали, как начать этот разговор. Ты казалась такой счастливой!       — Мама…       — Твоей вины ни в чем не было. Ты тоже была жертвой.       Я приподняла брови, не понимая. Мать вздохнула.       — Вам было по четыре года, а его звали Джереми Фолл. Как потом оказалось, психически ненормальный, на его счету уже было несколько жертв. Вы с Флорой играли во дворе, он приманил вас яркими игрушками. Потом всё восторгался, что вы близняшки!       Мать замолчала, достала платок и промокнула глаза. Я не хотела спрашивать, но уточнила:       — Он… был убийцей?       — Хуже. Заманивал девочек, трогал их, заставлял трогать себя. Флора расплакалась, вместе с ней и ты. Вы не хотели играть. Он отвлекся, вы смогли убежать. Конечно, он догонял, и вы решили через лес и карьер. Фолл говорил, что Флора оступилась, но никто не сомневался, что он догнал вас, схватил ее… она вывернулась. И упала в воду. Ты прибежала домой и всё твердила, что мы должны помочь Флоре. Фолл был там. Держал Флору. Позже нам рассказали, что она была жива некоторое время, но удар оказался слишком силен. Скорее всего, она умерла еще в воде, до того, как Фолл вытащил.       — Я должна была ей помочь, — прошептала я. — Не убегать.       — Ох, дорогая! Тебе было четыре года. Ты побежала за помощью, как мы вас учили. Это вина Фолла, не твоя.       — Он…       — Его осудили. Отправили на принудительное лечение, он там и умер пару лет спустя.       Я не помнила этого. Ничего такого. Да, мы переехали, перед тем, как я пошла в школу, но я не помнила предыдущего дома. Вроде бы смутные воспоминания о лесе, каком-то карьере… но я могла видеть их и на картинках. В моей памяти был четкий блок, и теперь я знала почему.       Я не могла оставаться на месте, мне нужно было, чтобы всё это уложилось в голове. Зашагала обратно к дому, и на миг мне показалось, я чувствую рядом Флору.       — Как он умер? — я обернулась к матери. — Этот урод. Как он умер?       — Захлебнулся. Никто не знает, как такое могло произойти, мне детали не рассказали.       Я невольно улыбнулась, отворачиваясь к дому. В окне мелькнул не единственный мой силуэт, а второй идентичный рядом.       Флора никогда не оставляла меня.