Космос в ладонях

В мишиных ладонях удобно расположился космос. Он так часто говорит о космосе, что смысл слова давно стёрся из памяти. "Космический кит" давно стал обычным синим, почти банальным, и космос в ладонях раздражает, как невыводимые чернильные пятна. Миша будто кружится на орбите жизни, человеческое ему стало почти чуждо, но и до космоса вроде не дотягивает. Он перестал любить космос, сам заклеймил его, пометил как раздражающий объект. Даня улыбается осторожно, потому что ворон всегда остаётся вороном, даже если и сам верит в то, что стал ласточкой. Миша не видит — у космоса много проявлений. Даня рассматривает потолок мишиной комнаты, и даже тут прячутся галактики. Облупленная штукатурка старенькой хрущёвки вряд ли похожа на что-то космическое, но Даня начитался всякой лабуды про суровую романтику русских дворов, и теперь цитирует пацанские паблики. Миша закатывает глаза, поджимает губы, но — кого он обманывает, ему нравится. Даня ему нравится, вот так. И всё, что Даня делает, всё, что говорит ему, для него, лично, даже интимно как-то. Если бы Даня начал цитировать мемы про волков, то, конечно, огрёб бы по первое число и спал неделю на матрасе у дырявого окна. "Дырявого как ты", ржал однажды бухой Даня, и бухому Мише это почему-то казалось до невероятия смешным и почти милым. Убивать Даню утром было почти неловко — сам же поддержал, но тот сконфуженно извинился. Мол, про любимых людей такого нельзя говорить. Штукатурка вряд ли сможет дать ответ на вопрос почему в груди так безудержно больно, хотя всё вроде бы отлично. Любимый Миша рядом, — чёрт, да они же заперты на изоляции, где ему ещё быть! — улыбаемся и машем, прапор. Улыбаемся и машем. Даня и правда машет. Засмотревшись на потолок действительно начинает различать маленькие созвездия, сияющие крошечные точки в бесконечном пожирающем космосе. Миша фыркает, заглядывая в комнату, но проходит мимо; изоляция всех достаёт, так что пусть развлекается со своими инопланетными друзьями. Снова фыркает: что за бред, Господи, что за бред. А ещё бред — романтизировать космос. Это же просто гигантские куски камней отражают свет, который летит до земли херову тучу лет. Миша подавляет полу-инстинктивное желание ядовито сообщить Дане, что по этой причине мы сейчас видим давно умершие трупики необъятных звёзд. У Дани куча свитеров, от облегающих, по-зимнему сексуальных, до огромных, необъятных. В таких вот мини-сверхновых они с Мишей прекрасно помещаются вдвоём, особенно это заходит во время сессии. Миша высовывает левую руку из левого рукава, чтобы держать свои "мьюзишн херни", а Даня — правой рукой из правого рукава держит конспекты по праву. "Весь такой правовой", хихикает Миша, вызывая у Дани _космическую_ улыбку. На "херни" он перестал обижаться почти сразу. Сначала, конечно, дулся, мол — Даня не воспринимает всерьёз, и нет, пианисты не играют в переходе, нет, не потому что эту махину туда хер дотащишь. Просто пианист это перспективно, интересно, и волнующе: ох, Моцарт, конечно, крутой, но волнует совсем не он. Это Даня волнует. У Дани фетиш на мишины руки, а у Миши фетиш на Даню. Особенно вставляет Даня с огромными зрачками в расфокусе, нервно сжатой ладонью, с бьющейся неистово жилкой на шее. Вставляет во всех смыслах — и в переносном, и в прямом. Даня не умеет долго смотреть на то, как руки Миши — шикарные, тощие руки с притягательно выпирающими где только можно костяшками — безостановочно двигаются туда-сюда по клавишам. Даня не железный, и он утаскивает Мишу почти сразу смотреть из их общей постели на их общий космос, медленно плавясь от наслаждения где-то за пределами Млечного пути.