baby, you're electric love.

Букет гипсофилов, так горячо любимых Джереми, упал на белый кафель больничной палаты. — Винс, что… Что ты сделал? — Майк застыл у двери, нервно бегая глазами от сгорбившегося над койкой Бишопа к неумолкающему кардиографу, что разрывал тишину. Нет. Нет, должно быть, это какая-то ошибка. Наверное, старая аппаратура просто неисправна, финансирование больниц ведь сейчас совсем ни к чёрту, верно? — Майк, прости меня, — Винсент с трудом поднял бесцветный и пустой взгляд на друга. — Я не мог поступить иначе. — На конце фразы его голос скатился в надорванный шёпот. Майк спустя несколько долгих мгновений осознал, что произошло, и, не медля ни секунды, бросился к Бишопу, хватая его за отвороты мятой рубашки и с силой встряхивая. — Что ты наделал, Винсент?! Что ты наделал?! — истерически орал Шмидт ему прямо в лицо, брызжа слюной и тряся парня подобно тряпичной кукле. Джереми ведь только пришёл в себя, начал говорить с ним, улыбался почти как прежде, когда Майк трепал его по тусклым, но всё ещё мягким волосам. Он только вырвал Джереми из загребущих когтистых лап Смерти, только вспомнил тепло его губ и глубину изумрудных глаз и сразу же потерял. Винсент отнял Джереми у него. Отнял, как отнимают мальчишки-хулиганы игрушку у тихого ребёнка, чтобы потом, вдоволь насмеявшись, порвать её и выбросить. Винсент убил его. Убил его Джереми. — Он не хотел, чтобы ты пахал день и ночь на оплату его лечения, Майк, он хотел лучшего для тебя, как ты понять не можешь? — Глаза противно щипало то ли от ослепительно белого света, то ли от того, что Винс сдерживал слёзы слишком долго. — Я сам принял это решение! Я хотел положить всю свою жизнь на него, хотел, понимаешь?! Я был к этому готов, потому что я люблю его, Винсент! — Майк выплёвывал это ему в лицо, добивая с каждым словом всё больше и больше. К остолбеневшему в чужой хватке Бишопу постепенно приходило осознание. Майкл Шмидт никогда бы не делал чего-либо против своей воли. Он был настолько своевольным, что мог бы заставить солнце вставать, если бы ему этого захотелось. Майк явно понимал, что его ждёт, когда просил родителей Джереми вписать его в кипу бумаг, предоставляющих ему право непосредственно знакомиться с медицинской документацией, отражающей состояние здоровья Фитцджеральда, когда устраивался на третью работу в ночную смену, а в перерыве между рабочими часами забегал к Джереми на пару минут, чтобы рассказать ему что-нибудь приободряющее и просто побыть рядом. Конечно же, Майк знал, что будет тяжело, но он был к этому готов. Он был готов ради Джереми на всё — лишь бы тот оставался с ним подольше. Он был готов. Но Винсент снова всё разрушил. — Жизнь ничему тебя не научила, Бишоп, — Шмидт оттолкнул его в сторону, словно бы избавляясь от чего-то мерзкого, смерил мёртвым, потухшим взглядом и усмехнулся так безжизненно, что по телу пробежал холод. — Если бы ты прислушался к Скотту в самом начале, мы бы сразу уехали оттуда, но что ты тогда ему сказал? «Не будь занудой, Скотти! Будет весело!» — В глазах Шмидта застыли злые слёзы, которые он тут же небрежно стёр кулаком. — Если бы ты сразу увёл его в машину, его бы не взяли в заложники. Не пристрелили бы, как собаку! А сейчас… Ты ввёл Джереми морфин, я ведь прав? — У Майкла внутри — ураган ужаса и боли, грозящийся снести всё на своём пути и оставить после этого зияющую дыру где-то в районе сердца. — Майк… — Всё, что говорит Шмидт, вонзается в сердце, словно иглы. «Он прав, — подсказывает сознание, — всё это произошло по твоей вине». — Отвечай мне, ты ввёл ему морфин?! — Шмидт снова хватает его за грудки и встряхивает, как нашкодившего щенка. Ответом служит кивок, настолько тяжело дающийся Винсенту, что со стороны могло показаться, будто его голова попросту слишком тяжела и не держится в одном положении. — Если бы не ты, Скотт и Джереми бы сейчас были живы, — подрагивающим, полным слёз и отчаяния голосом произносит Майк. — Лучше б вместо них умер ты, — цедит Шмидт сквозь зубы, а затем прячет глаза в ладони, больше не в силах сдерживать рвущиеся наружу слёзы. Парень судорожно втягивает воздух сквозь стиснутые зубы и прислоняется лбом к прохладной ладони Джереми, покоящейся на одеяле. — Джер… Джереми, как же я теперь без тебя? — всхлипывает Майк, комкая ткань в пальцах. Он устал, он абсолютно опустошён, а его любимого человека больше нет в живых. — Майк, я… — Убирайся, Винсент. Просто убирайся отсюда, — бесцветным голосом прервал его Майк. — Надеюсь, Джереми сейчас в лучшем месте, — тихо произнёс Бишоп, и это стало последней каплей. Он не успел сказать ещё что-либо, прежде чем Майк рывком схватил его и с силой впечатал в стену. — Не смей, блять, произносить его имя. — Если честно, Винс даже не знал, от чего ему больнее: от кулака, с хрустом впечатавшегося в скулу, или от слов Шмидта. — Ты не заслуживаешь скорбеть по нему, ублюдок! — Один за другим удары сыплются на его лицо. Лопнувшую кожу отвратительно печёт, кровь течёт по подбородку, оставляя металлический привкус во рту, но Винсент даже не сопротивляется. Он заслужил такое отношение. Честно говоря, он вообще заслужил умереть ещё тогда, вместо Скотта. — Майк… — хрипит Бишоп, когда уже не видит ничего из-за прилившей к глазам крови. — Заткнись, Винсент. Заткнись, заткнись, заткнись! — Майк плачет. Он так сильно устал. Костяшки пальцев уже саднят, а кожу на них обжигает чужой кровью, но Шмидт продолжает бить, словно это чем-то поможет. Словно это вернёт ему Джереми. ••• Майк отшвыривает его в сторону, и Винсент, сползая по стене, заплывшими от удара глазами смотрит в потолок палаты. Всё лицо онемело и ощущается как резиновая маска. Что-то вроде тех, что продают на Хэллоуин. — Он сказал, что любит тебя, — горько усмехается Бишоп, сплёвывая кровь на кафель. — И пообещал нарисовать закат. Помнишь ведь? — Пошатываясь, он встаёт и, опираясь на стену, выходит из палаты. Коридор непривычно пуст, но, наверное, это даже к лучшему. Застань его кто-нибудь в таком виде — сразу бы возникли вопросы. Винсент выходит на улицу. Лёгкий ветерок треплет спутанные волосы и игриво забирается под мятую рубашку. Бишоп закуривает, зажимая сигарету между разбитыми губами и с непривычки закашливается. Он бросил курить два года назад по просьбе Скотта, потому что «Винс, это очень вредно, ты хоть понимаешь, что…» — дальше последовала едва ли не часовая лекция, подробностей которой парень уже не помнит, однако он пообещал бросить и обещание своё сдержал. Вот только сейчас в этом уже не было никакого смысла. Скотт умер, так зачем сдерживать это обещание теперь? Хотелось разрушить себя до основания. Алкоголь, сигареты, самые тяжёлые наркотики, коими торгуют в маленьких магазинчиках и на заправках, — да что угодно, лишь бы оно заставило его перестать чувствовать вину за всё произошедшее. Но эту кровь с рук уже не смыть, как бы он ни пытался. Хоть ножом сдирай — а в голове всё равно будет бегущей строкой проноситься мысль о том, что он — убийца. Бишоп поднял голову, выпуская кольца сизого дыма в небо, и тут же обомлел. Персиковый закат обнимал небо и был так красив, словно его написала рука талантливого художника. Солнце плавно скрывалось за горизонтом, позволяя вечеру вступить в свои права, плыли по небу неизвестно откуда пушистые облака-лодочки, скрываясь из поля зрения, пролетали караваны чёрных птиц, издалека казавшихся маленькими крупицами на огромном оранжево-розовом полотне. Джереми нарисовал им закат, как и обещал. Этот закат был самым красивым и самым печальным в жизни Винсента.