Джонни, Джонни

            — Johny, Johny!             — Yes, mama?             — Eating mushrooms?             — No, mama             — Telling lies?             — No, mama             ....... Darkwood Nursery Rhymes       Прощаясь с мамой в процессе сборов на Настоящие Эльфийские Игры, я честно предупреждаю её, что могу не вернуться. Мама лишь понимающе вздыхает и обнимает меня.       — Конечно, Лиза.       Мамочка у меня — просто золото. Она давно привыкла к тому, что у меня в голове — эльфийский туман, и я ищу лишь шанса, чтобы попасть домой, в земли народа фейри. Она понимает, когда я вдруг останавливаюсь на лугу и начинаю искать невидимые Границы Мира, произнося магические стихи-заклинания, или замираю, закрыв глаза, раскинув руки — в надежде, что вновь откроется Дверь Пустоты. Мама утешает меня, когда я плачу по ночам, глядя на звёзды — которые так непохожи на звёзды моей родной вселенной… А ещё она читает всё, что я пишу и корректирует ошибки.       Вот только моё имя говорить правильно — так и не научилась.       — Ах, ма, ну не Лиза же! Нувиэль!       — Ой, да. Прости, Нувиэль, — обнимаемся снова, — А что, платье ты оставляешь?       — Извини… Не пригодилось…       Мама сшила мне замечательное платье на игру. Зелёное, воздушное, со складочками и затейливыми узорами серебром. Но я всё равно откладываю его. Мастера забраковали. До сих пор стоит в памяти.       «Прости, Лизетта, что за тряпку ты нацепила?»       «Не Лизетта, а Нувиэль. И это платье эльфийской принцессы, у нас все такие носят…»       «Ну, может, раньше такое носили, а сейчас в моде всё воздушное, Шекспира хоть почитай… Не, мы такое не примем. Правдоподобие полностью сломается.»       «Но что же мне делать? Я не могу ждать ещё десять лет до следующей Настоящей игры! Видно, мне так и положено на роду — умереть на чужбине…»       «Да ты не дрейфи, у нас, по счастью, завалялся настоящий дивноэльфийский прикид. Раздевайся.»       Они говорят — раздевайся. Я стесняюсь. Ещё больше стесняюсь, когда снимаю платье, а мне бросают — «мало».       «Ну какая же эльфийка носит нижнее бельишко! Так только человечицы прикрываются. Всё снимай. Мы тебе настоящее платье приготовили. И волосы распусти.»       Меня трясёт. Щёки краснеют, а кожу — подмораживает апрельский ветерок. Мы стоим на задворках площади, где мне назначили встречу… Раздеться догола? Здесь? Да ведь любой, заглянув щель между ларьками — всё увидит… Но я тут же сосредотачиваюсь и вспоминаю Истину. Это испытание. Испытание моей эльфийской сущности и твёрдости в стремлении домой. Что мне — взгляды людей? Что мне — нелепые правила мира, который я скоро покину, как бабочка улетает с цветка? Моя красота способна затопить эту площадь и подчинить сердца смертных. Я отнимаю ладонь от срама и от груди, развожу руки, заставив колыхнуться скудный блестящий «дождик», который повесили мне на плечи. Танцуй, Нувиэль!       Играет флейта. Я кружусь в танце — том-самом, который танцевала Лютиен на лугу. «Дождик» взмывает вокруг, действительно напоминая воздушное, почти неощутимое платье. Он вспыхивает в воздухе и отлетает, шелестит ливнем, когда я прогибаюсь назад. На лицах зрителей — ошеломление.       «Гля, она правда всё сделала… Джонни, ты гений!»       Тот, кого назвали Джонни, кивает, но молчит — потому что флейта. Мастера чуть смыкаются — явно желая сказать мне, что можно остановиться, но медля.       «Да-а-а… Такое зрелище бывает не каждый день…» — один из них, пухлощёкий, облизывает губы.       «Так что же, роль Галадриэли — моя?» — прерываю танец. Снова накатывает стыд — я ощущаю, как под кожей щёк пульсирует кровь, но я борюсь с желанием побыстрей прикрыться. Пусть видят. Сами довели до этого.       «Не знаем… Не можем пока сказать. Нужны ещё проверки. Но, считай, на испытательный эльфийский срок ты принята!»       Только теперь — позволяю себе подобрать платье. Дрожат ли у меня руки? Видно ли эту дрожь?       «Но смотри», — слышится мне в спину, — «На полигон поедешь в этом образе. Прикроешь чем-нибудь — и поедешь. Тебе надо вживаться в роль. Это важно — для тебя же самой, иначе чуда не случится.»       Вживаться… В роль… Если в чём-то и проблема, так это в том, чтобы убедить их, что эльфийке, заброшенной в мир смертных, не нужно вживаться ни в какую роль.       Уже выходя из щели между ларьками, я слышу за спиной взрыв смеха. Хочется надеяться, что Мастера смеются над своей ошибкой. Но за время жизни на Земле я отвыкла от чудес.

***

      Вот и всё. Я еду на игру. Но прежде, выйдя из квартиры — поднимаюсь на пол-этажа и переодеваюсь, как велено. Снизу — серебряная мишура на нагое тело, а сверху — розовый плащ. И совершенно нелепый при всём при этом — туристический рюкзачок за спиной. Почему не дома? Просто, какой бы мама ни была понимающей, мне не хочется тревожить её, отбывая в таком виде.       На улице — понимаю: холодно. Но возвращаться поздно. Ничего, привыкну. Взгляды прохожих ощупывают меня так, словно пробираются под плащ и скользят по голой, покрывающейся мурашками коже. Интуитивно понимаю, что их изумляет лишь причудливость моего облачения, но полностью убедить себя, что они ничего не подозревают — не могу.       «Уворачиваясь» от лучей человеческого внимания, насколько получается — добираюсь до вокзала, где встречаюсь со смешанной группой игроков и мастеров. Знакомлюсь. Некоторые из игроков — одеты ещё причудливее, чем я. Что же, можно затеряться, по крайней мере. Все — взбудоражены. Всем — памятна лекция Мастеров, что Настоящая Эльфийская Игра — единственная игра в своём роде, что она проводится в волшебном месте, в волшебные дни парада планет, случающиеся примерно раз в десятилетие, и если ты хорошо вживёшься в роль там — перед тобой действительно откроются врата в волшебный мир. А уж чудес попроще — будет и вовсе навалом.       В электричке — давка. Сама не представляю, как мы разместились. Я стою, стиснутая со всех сторон, и пытаюсь занять ещё меньше места — от ощущения, что через плащ можно легко всё прощупать. Неожиданно я ощущаю нечто, ползущее по колену и по икре — изнутри замкнутого плаща. Дёргаюсь так, что вызываю ругань окружающих, изворачиваясь, с трудом умудряюсь поглядеть вниз. Оказывается, рядом со мной примостился на доске с колёсиками безногий нищий — один из тех, кто бродит по вагонам в поисках подаяния. В иное время он бы вызвал у меня жалость и, возможно, мог бы расчитывать на подачку. Но это — уже чересчур.       «Отцепись», — повторяю я одними губами, подпинывая его. Он глядит глумливо и гадко, отвечая вслух, пока негромко, но с намёком на возможность крика.       — Голая. Голая. Голая.       Мотаю головой — нет, нет, нет. Он важно кивает: да, да, да. И показывает мне два грязных пальца, символически щекочущие нечто.       Отворачиваюсь. В моей душе — буря, но я не знаю, что делать. Если я доведу конфликт до логичного завершения и всеобщего скандала, я не доеду до полигона… Надо терпеть. Зажмуривась, выпуская воздух, ощущая, как незримая рука добирается до мягкого и поглаживает там. Это совершенно не сексуально. Это противно. Но надо терпеть. В рюкзаке есть хлоргексидин — справлюсь. Даже не хочу знать, как выглядит лицо нищего в этот момент — наверняка, горит огнём похоти и наслаждения своей властью. Я ощущаю лёгкие толчки — судя по всему, он мастурбирует себя свободной рукой, проникая в меня пальцами — ощущение такое, как будто меня дерёт кот. Один из пальцев добирается до зада и нахраписто пытается втиснуться туда. Мамочки, даже не думала, что может быть так больно! Пытаюсь увернуться, люди вокруг снова косятся и ругаются. Ощущаю, что, у меня напрягаются и трутся о плащ соски — при этом мне так противно и безысходно, что, кажется, сейчас вытошнит… Или я обмочусь? Дикая мысль — может, ему намочить руку? Видимо, я уже в изменённом сознании, потому что именно так и делаю. Нищий понимает, что произошло, только секунд через пять. Он выдёргивает руку из-под плаща, начиная негромко и яростно ругаться. Я с удовольствием пинаю его. Как раз в этот момент — электричка прибывает к станции и народ начинает рассасываться, я бегу на свободное пространство, теряя насильника из виду. В глазах мутится, в голове — пусто, лишь спустя полминуты я понимаю, что надо бы найти своих. Свои — неподалёку. Уже рассаживаются, достают гитару. Мне же — хочется взяться обеими руками за повреждённые и изнасилованные места, и стыдно подходить к ним. Впрочем, на меня уже оглядываются. Надо побороть мнительность. Надо продолжать, как ни в чём ни бывало.