Джонни, Джонни

      Спустя полминуты мучительного балансирования за социальной гранью я осознаю, что в товарищах, в близости к ним — не стыд мой, но спасение. Подсев к весёлой компании, я шёпотом прошу двух наиболее внушающих доверие ролевиков сводить меня в тамбур. Они мне уже мимоходом известны — робкий пухлый дракон Лошик в замшевом костюмчике с махрушкой, и развесёлый рыжий лич-некромант Амадас, на чёрной майке которого красуется зверский рокерский логотип… Лошика окрестили так мастера — сам он никогда раньше не ездил на игры, страшно боится напортачить, и прямо весь светится от того, что ему нашли место, пусть и шутейное. Амадас — противоположность Лошика, самоуверенный начинающий ролевой приколист. Он, очевидно, хотел нарваться на бурю негодования, заявившись на игру персонажем не из толкиновских книжек. Но мастера тоже оказались шутниками не промах, и приняли его без правок, тем-самым обидев и побудив к планированию новых каверз. Меня это беспокоит. Но беспокоит — по игре, по жизни же доброжелательное задорное лицо «скелета-чернокнижника» позволяет надеяться, что, если не от банды разбойников, то от безногого хама, или дурного любопытства пассажиров, меня спасут.       Выйдя в тамбур, я прошу парней прикрыть меня, и подмываюсь антисептиком — повернувшись к спутникам спиной и вынужденно-бесстыдно расставив ноги под плащом. Плохо, знаю. Но то, что можно подцепить от пальцев бомжа — хуже. Часть хлоргексидина проливается на пол; краем глаза успеваю заметить вытаращенные глаза бледного сконфуженного Лошика и кривой, восторженный улыбон Амадаса, которые догадались, куда проникают мои руки. Мне стыдно — не от публичности гигиены, а от себя. Они ведь согласились помочь бескорыстно, из дружеских чувств. А я их «дразню». Лошик — явный девственник, Амадас — возможно, и нет, но он явно готов в любой позе и в любое время суток…       Мои моральные терзания обрывает удар распахнувшейся двери вагона об ограничитель. Явился Джонни. Он каким-то образом заметил суету и спрашивает, что произошло. Я принужденно рассказываю. И впадаю в шок, получая неожиданно пылкую — сама потрясена, насколько пылкую — поддержку.       — Возмутительно, кощунственно. Душераздирающе кошмарно! Представляю, что вам пришлось пережить, дорогая Лиз, ой, извиняюсь, Нувиэль, — он куртуазно берёт меня за руку, жестом рыцаря, собирающегося целовать безвольно откинутую ладонь дамы, — Мы прямо сейчас отправимся на розыски этого скота, и отделаем его так, что мяса живого не останется.       — Нет, сударь, пожалуйста, нет, — я отстраняю ладошки, обуреваемая противоречивыми эмоциями, но стараясь отвечать в тон ему, — Меня не радуют истязания людей, тем более — уже наказанных жизнью. В полицию тоже обращаться не надо. Сейчас я в порядке, я в кругу друзей, и будет достаточно, если вы меня защитите от повторения таких инцидентов.       В прозрачных, как фальшивый алмаз, глазах Джонни — секундная оторопь. Затем он наклоняет голову.       — Натурально. Защитим, отстоим, пронесём, эээ, как это сказать, на руках, как пить дать, — он подмигивает, ухмыляясь вполрта.       — …И в самом деле, — продолжаю я, — я безмерно удивлена, что сталкиваюсь с подобным в мирной санкт-петербургской электричке. Не упомню, чтобы когда-либо в моей жизни пикантные интересы ко мне принимали такую озверелую форму. Вы, случайно, не знаете… причин?       — Эээ… — мастер чешет в затылке, затем его глаза вспыхивают вдохновением, — Так это происки Пустоты, знаете ли. Ня, однозначно! Пустота, враждебная сила, препятствующая мечте и фантазии, будет преследовать вас на каждом шагу, потому что вы пытаетесь вырваться из серости мира, раскрыть свою тонкую натуру, и всё такое. Все существа, у которых Пустота в душе, ополчатся на вас. Грязные бомжи, ясное дело, в списке на первых местах! Можно было этого ожидать, можно, вполне можно… Знаете, что, а пошлите-ка с нами. Я придам вам охранника, из мастерского состава. Настоящий боец, бывалый мечник, он не даст вам так просто пропасть. Он эту Пустоту, — Джонни приникает к моему уху, опираясь на плечо, — Если будет позволено выразиться, и в рот, и в жопу…       Я не хочу уходить от компании игроков. Душа противится и изнывает в предвкушении чего-то смрадного и поганого, чего я ещё никогда в жизни не видела. Но Джонни настойчив. Он делится подозрением, что любой из ролевиков и ролевичек — может оказаться агентом врага и «нанести мне коварный удар». Поэтому мы проходим мимо закусывающих и передающих гитару из рук в руки персонажей грядущей игры. Я с грустью слушаю их смех и обрывок дорожной песни, которую наигрывает девчонка с рогами из фольги:             Мы устроим перекличку,              Мы садимся в электричку…              Где магично, толкинично,              Где похожа жизнь на притчу,              Где драконно, драгоценно,              Где поют на всю таверну,              Там выходим мы на сцену,              Обнажая постепенно              Наши скрытые таланты,              Наши солнечные пятна,              Наши слабости и латы…       В глазах стоит другая, альтернативная версия моей жизни  — где я остаюсь с ними, и вскоре начинаю подпевать, забывая о грязном происшествии…       Хрясь. Дверь тамбура закрылась, отсекая песню и надежды.       И зачем я это только делаю? Стоит ли эльфийство — такого?       Стоит.

***

      Джонни отдаёт меня на попечение незнакомому парню в камуфляже и мото-куртке, частично переделанной в доспех. И оставляет одних. Действительно, одних. Не знаю, что это за чудо, но в вагоне, кроме нас, никого нет. А за окном — до странности темно, так, словно мы едем уже большую часть суток, и близок вечер. Дождь собирается, наверное? Не хотелось бы верить, что Пустота действительно подкрадывается к поезду.       Спутник — нервирует, хотя, не агрессивен. Просто сидит, развалившись так, что занимает пол-скамьи. У него груботёсанное лицо прирождённого воина-уничтожителя, крепкое тело, носящее следы «выветривания», как скальная порода. По вагону — разносится незнакомый спиртной аромат, душистый и крепкий. Напарник пьян, крепко пьян, даже не знаю, как он будет меня «защищать» в случае чего. Он даже вспоминает о моём существовании лишь через пять минут. Вытаскивает из-под лавки и протягивает бутылку с чем-то алкогольно-самодельным, янтарного цвета.       — Бушь?       — Нет.       Терпеть не могу травиться.       — Что за неигровые тряпки? — новый вопрос и разморенный полужест в мою сторону.       — Плащ. Я под ним эльфийскую одежду прячу, — хотя, мой спутник не видит едва прикрытой наготы, мне отчего-то становится ещё более нервозно.       — А ты хто? — опухшие глазки парня напоминают буры, впивающиеся в меня своим вниманием. Вопрос так недобр, что я не сразу догадываюсь: речь о моей роли.       — Я буду Галадриэлью. Разве вам Джонни не объяснил?       — А, — тянет спутник, — Ну да, Галадриэль… Слышал, слышал. Серьёзная роль. На серьёзной игре. Нет… — Он поправляет армейский ремень, — Чё-то я не пойму. У нас же две Галадриэли, а они третью зазывают! О чём они тока думают…       — Как… Третью? — моя душа сморщивается, как нежный фрукт в сушилке, я могу глядеть только в пол, — Мне сказали, что я могу, надо только пройти какую-то проверку…       — Да какие ещё проверки! Не нужны проверки. Не подходишь. Ты на себя посмотри, — он нетрезво наклоняется поближе, — У тебя жир на боках.       — У меня нет никакого жира на боках, — нервно, но вежливо возражаю я и, поколебавшись, приоткрываю плащ.       — Нет, есть! — с нетрезвой надменностью властителя моей судьбы парирует мой страж, — Эльфийки — очаровательны. У них нет жира на боках.       — Нет. У меня. Никакого. Жира. На боках, — поколебавшись, я сбрасываю плащ и встаю на скамейку напротив парня, спиной к нему, проглаживая руками талию, — Где ты тут видишь жир?       — А вот, — он протягивает руку и щиплет меня за кожу на талии, — И вот, — щиплет за бедро, — И вот, — за ягодицу.       Сдаюсь. Наверное, меня слишком легко сломить голословными доводами. Просто не знаю, как на них отвечать.       — Даже если бы у меня был жир… — с усилием начинаю я.       — …А он у тебя — есть! — с радостной, маниакальной безжалостностью вставляет боец.       — …То, мне казалось, что это не важно. Не по этому признаку на игру выбирают, — продолжаю я всё более уверенно, — Важно — в ком больше эльфийства, кто лучше соответствует роли. Разве не так?       — Кто лучше… — собеседник задумывается, «прилипнув» к моим голым соскам таким взглядом, что их жжёт, — Ну, лады. А если будет свадьба, эльфийскую невесту — отыграешь?       — А это разве сложно? — теряюсь, улыбаюсь, — Дважды свадьбы отыгрывала, никто не жаловался.       — Взаправду? — Парень облизывает губы, — С брачной ночью?       — Ну… С отпиванием из фляжки на поясе. Это как бы замена… Отношениям.       — Фи-и, — кривится вояка, — Отпить — это я и сам могу, — он отхлёбывает от бутыли, — Я имею в виду, по-настоящему. Чтоб всё как в жизни. Ноги врозь, и по самые уши!       Кровь отливает у меня от лица.       — В какой же игре — такое нужно?       — В нашей, разумеется! Мы хотим сделать игру максимально приближенную к жизни. Чем больше реализма — тем сильней откроется портал!       — Что, и людей взаправду убивать будете?! — пищу я, совершенно не веря, что он серьёзно.       Спутник задумывается.       — Не. Людей убивать не будем, — с железобетонной уверенностью успокаивает он, — Пытать, максимум. Но изнасилования и свадьбы — желательно. Это, так сказать, дешёвое средство, въехать в иной мир на любви, не на ненависти! Да тебе самой разве не интересно? Ты могла бы сделать игру лучше. А то две других Галадриэли — лохушки, а не ролевички, по цветочкам порхать приехали.       — Я девушка. Да, представь себе, всё ещё, — цежу я, ощущая, что меня трясёт, и горят уже не только лицо и грудь.       — Когда это мешало брачующимся?       — Думаю, вы понимаете, что мне это нужно обдумать. Серьёзно обдумать.       — Не. Сейчас говори. А то — мы девушек обломаем, а ты потом — раз, такая, «я передумала, я тоже буду на цветочках танцевать». Некрасиво будет, перед ними.       Я пытаюсь решать, пытаюсь. Но голова пустая.       — Полагаю… Если какая-то из девушек согласится… Вы будете, хотя бы, в презервативе это ваше — «до ушей»? — спрашиваю чисто на всякий случай, ощущая, как живот сводит судорогой — вдруг моё округлое «если» сочтут за согласие и меня прямо здесь начнут насиловать.       Парень взвивается.       — Да ты шутишь. Где ты видела презервативы у Толкина? У Мелиан — были презервативы? А у Элронда?.. Хотя, не, Элронд — это же мужик, блядь…       Качаю головой.       — Я и так знаю, что я настоящая эльфийка. И я на многое готова, чтобы попасть на родину. Но если путь так сложен — что ж, поищу другой. Доеду до конечной, попрощаюсь с друзьями и подругами, и вернусь.       Он глядит на окно. Серая хмарь приблизилась к самым стёклам, и через миг после его слов — ударила по стёклам ураганом. Кажется, что ничего не видно уже в десяти сантиметрах, хотя, минуту назад там были какие-то сумрачные пустоши. В форточки — плещет водяная пыль.       — О, ты гля, Пустота подвалила, — с ненатуральным тупым восторгом отмечает парень. Он мечется по вагону и закрывая окна, закончив — садится передо мной. Некоторое время мы сидим молча. Я снова кутаюсь в плащ, скрестив руки, чтобы закрыться.       — Ты бы хоть отсосала мне, — вдруг бросает парень сумрачно и цинично, — А то возбудила своими разговорами…       Из моей груди рвётся невольный нервный смех. Встаю.       — Я сейчас уйду к остальным…       — Подожди! — он вскакивает наперерез, — Я же не просто так. Я за тебя слово замолвить хочу. Что ты правда — обдумываешь, а не придуриваешься!       — О, какая честь, — стою перед ним, приосанясь, покачиваясь от движения поезда, — А ты конкуренткам это предлагал? И сколькие прошли тест?       — Только одна, — харизматичный жест, воздетый указательный палец, — Согласен, это не устраняет конкуренции. Но сокращает её вдвое!       Я делаю полушаг в обход. Его полушаг — навстречу, остановить. Но через пару ударов сердца — отступает, с недовольством на лице, чешет темя. Я гляжу вниз, на его брюки, и мне приходится признать, что он действительно очень близко к сердцу воспринимает наш разговор.       — Зачем тебе это? — вскидываю глаза и пытаюсь поймать его взгляд, — Я — не воплощение твоих фантазий, и никогда таким ни одного мужчину не «радовала». Я просто не справлюсь.       — Ты же эльфийка, — пожимает плечами парень, — Три тыщи лет, опыт двух эпох, всё такое. Наверняка, куча мужиков! Нужно только оживить генетическую память… Я подскажу, если что. Послушай, нас никто не видит. Никто не узнает! — он уже расстёгивает ширинку.       — Кроме мастеров?       — У мастеров всегда — эксклюзивная информация, — я вижу вываленный полунапряжённый член. Оглядываюсь, чувствуя тяжкую звонкую пустоту в голове и странное тянущее чувство в теле. Вагон по-прежнему пуст. За окном — в пелене дождя мелькают покорёженные столбы.       — Не знаю. Что мне делать? — спрашиваю, — Тебе придётся управлять мной.       Парень улыбается сухо.       — Для начала — вернёмся на свои места.       Он садится, небрежно опершись локтем о спинку сиденья электрички и откинув ногу. Я пристраиваюсь между его коленей. Невкусный туалетный запах. С гигиеной у парня нелады.       — Плащ-то сними, — слышится сверху.       Ткань падает с плеч. Мне обидно терять эту, пусть эфемерную, но всё-таки — защиту.       — Я даже имени твоего не знаю, — пытаюсь шутить, но выходит не смешно.       — Зови меня… — парень потягивается, в то время как я осторожно беру в губы и мочу слюной розовый шарик с отверстием, оттягивая кожу вокруг него пальцами, — Дарвин. Да, гном Дарвин.       Всё равно не могу звать, у меня рот занят. Целую навершие, постепенно смелея, покачивая головой, погружая стержень дальше в рот и облизывая ствол внутри, не размыкая губ. Мои груди бьются о скамейку, и нервные окончания простреливает лёгкими электрическими искрами. Странно, но я совсем не ощущаю того стыда, который, как говорят моралисты, следует чувствовать, целуя «это место». Просто — всё равно как взять в рот овощ, разве что тёплый, мягкий и шелковистый снаружи, твёрдый внутри.       — Видишь, а ты говоришь — не умеешь. Руками помогай, — доносится сверху, как сквозь вату.       Скольжу жемчужными ногтями по коже члена сверху вниз, к основанию, легонько, как гладят котят. Кажется, это тоже правильно — я чувствую, как «зверь» напрягается и бьётся от моих прикосновений.       — Сильнее, — самодовольно командует парень, — Что ты, как малолетка. Соси уже, а не лижи.       В уши по обеим сторонам вцепляются руки. Мою голову усиленно натягивают на стержень, а я пытаюсь успеть при этом научиться работать ртом, как пылесосом, вытягивая воздух. Результат не замедляет сказаться — парень вскрикивает.       — Зубы убрала! Чёрт, а я почти кончил…       — Извини. Как спрятать зубы — во рту?       — Баля, а я знаю?! У других шлюх — как-то получалось. Голову примени!       — Хорошо.       Оглядываю член. Крови и повреждений нет, зря перепугалась — но он снова полутвёрдый. Начинаю обрабатывать его вдвойне усердно, жамкая руками, целуя с оттягом и стукая по лицу. Моё лицо начинает едва заметно пахнуть, тонкая смесь запаха слюны и мужского унитазного запаха, но это отчего-то не отвращает, а будоражит. Замечаю ещё один обертон — едва ощутимый запах индийских благовоний, это, кажется, от одежды…       — Встань, — командует парень не своим голосом, — На скамейку, на коленки, задом!       Принимаю эту позу, не совсем понимая, что он задумал. Вылизывать — мне? Это было бы странно. Но вместо этого — я ощущаю, как между моих ног упирается нечто мягкокожее, горячее и твёрдое. Я понимаю, что должна сопротивляться, но на меня накатывает томное безразличие, нежелание ничего делать от себя. Если это случится сейчас — ну и что? Я часто дышу через разомкнутые губы, на теле пот, лицо горит… Он мнёт мне грудь, превращая электрические искры в разряды высокого напряжения, берёт за плечи, наваливается, подтягиваясь… Больно! Больно! Что же делать? Вдруг станет ещё больнее? Фокус твёрдого и горячего — смещается выше, пытаясь атаковать другое отверстие, для страсти совсем не предназначенное. Это мне нравится меньше, и я уже подумываю вывернуться, но, испробовав несколько раз, «гном Дарвин» сдаётся сам.       — Чёрт, чёрт, чёрт, — бормочет он, и срывается на крик: — Иди сюда! Лицом!       Я поворачиваюсь лицом — по прежнему стоя на скамье коленками. Парень делает странное — стоя прямо передо мной, приподнимает руками мои груди и зажимает член между ними, а затем начинает судорожно двигаться тазом. Его брюки режут мою кожу молниями и заклёпками, грудям тоже больно, но всё это терпимо, и, в конце концов, самого страшного не произошло. Остаётся надеяться, что он скоро кончит. Но он-то кончит, а что будет со мной?       — Давай! Давай сама, блядь такая!       Своими руками — свои груди — само собой, комфортнее. Своя рука — владыка. Но это недостаточно плотно для партнёра — я чувствую это по возмущённому пыхтению и стонам разочарования. Освобождаю член, снова сую в рот и маниакально сосу, держа за… Как это называется? Мошонка? Странно видеть такое вблизи… Как чужой организм. Тело «Дарвина» всё больше каменеет в молчаливой агонии, глядя в пустоту. Он наугад вцепляется в мой затылок с болезненной силой, затем вырывает фаллос и зажимает его между моих грудей, со сладострастным рычанием стискивая и катая его между тяжёлой мягкой плоти. Там теперь очень, очень скользко. Парень медленно успокаивается. Замирает, тяжело дыша.       Кажется, всё.       Отваливается.       С удивлением трогаю себя — между грудями целое озерцо белых жидких «хлопьев», разумеется, оно не может там удержаться и стекает вниз, заставляя мой живот поджиматься от сосущего голода. Прелый запах грибного дождя. Мне не хочется вытираться. Хотя, «человечица», воспитанная родителями, вопит откуда-то издали: «грязная! грязная! грязная!», не рекомендуя появляться в таком виде перед честным обществом.       — Если бы ты не укусила меня… — устало и удовлетворённо жалуется «Дарвин».       — Если бы ты не пил столько… — предполагаю я в ответ, вымученно улыбаюсь. Он замахивается. Но не бьёт.       — Иди.       — Что?       — Иди к своим! Всё, угрозы больше нет!       Я смотрю за окно. Сквозь тёмную пелену действительно пробиваются смутные солнечные лучи. Ливень переходит в слепой дождь, а когда я, подобрав плащ, до-ковыливаю до дверей, вагон окончательно вылетает на солнечное пространство. Лучи слепят глаза и гладят мою кожу. Это адски приятно после непогоды. В голове и теле пусто, мир как будто изменился, и я больше не могу думать о том, что было.       Однако, это не мешает мне — вспомнить, задержаться в тамбуре и хорошенько прополоскать рот антисептиком. Ещё не хватало… Эльфийке… Болеть какими-нибудь подгорными болезнями…       Потом я добираюсь до своих, падаю на лавку и засыпаю, не отвечая на вопросы.       Сплю.