Игрушка

Дженсен как будто мстил за недавнюю порку, трахал с извертом, мучил, не достигая нужной точки, уходил назад, вроде бы с пылом шёл сперва в атаку и истаивал, укорачивал темп, дразнил, как не всякий умелый любовник со стажем умел – и откуда что бралось? Ведь по легенде недавний девственник. Джаред от недовольства рычал, насаживался сам, но Дженсен уходил-ускользал, сволочь, и как только умудрялся контролировать себя, под конец от недотраха Джаред взъярился окончательно, отпихнул мучителя – рыкнул: – Прочь, ренава, щенок. Найду сейчас… Не договорил, дрожащей от ярости рукой нащупывая на полу кожаные штаны, стремясь поскорее одеться и найти уголок, где бы смог сбросить напряжение, подальше от этого мелкого мстительного говнюка, но не успел одеться, налетел снова Дженсен. Опрокинул на пол, выучка помогла упасть ладно, перекатился на бок, потом на спину, а Дженсен взобрался на него, упёрся руками в плечи, навис, неожиданно злой, выцедил гневно: – Куда? К сучке этой? Нет, ты мой, я сам. Никто не смеет, и ты не смеешь уйти – лежи! От неожиданной ревности Дженсена спала-растворилась собственная злость, Джаред ухмыльнулся про себя – вот он, нужный рычаг, сам принёс, в руки дал, глупый, глупый ещё. Когда подрастёт немного – ещё год, два, спасу не будет от манипулятора, всё под себя будет гнуть-ломать, не измором, так уговором, а пока мал ещё. Но уже потенциал хороший чувствуется, любовника такого, интуитивно умеющего догадаться – как нужно действовать, чтобы распалить, где нажать, как удержать, как удовольствие принести, среди юношей своего народа ему не приходилось встречать, и мелькала иногда мысль, что и у ристанцев таких нет, возможно, это уникальная особенность самого Дженсена. А Дженсен тем временем не мешкал, подпихнул под зад Джареду диванную подушку, скомандовал: – Ноги сюда. И на этот раз не тянул, не мучил, вбивался мощно, вдалбливался, словно клеймо изнутри ставил – мой, моё. Джаред зажал ногами, как клещами, торс Дженсена, обхватил крепко – не уйдёт, не отодвинется теперь, если и вздумает поиграть, но тот не отвлекался больше на пустяки-дразнилки, сосредоточенный, взмокший, такой напряжённый, что резко обозначились мышцы на руках – шёл одной известной ему дорогой, дорогой страсти-любви-ревности и не сравнимых ни с чем сладких мучений – той дорогой, которая некоторым не открывается никогда, а иным – после долгих-долгих поисков, после отчаяния и неверия и снова воскресшей надежды – бывает, оказывается, бывает, есть она, и дорога, и цель, и нельзя потерять неожиданное сокровище, не принадлежит оно тебе. Переполняли Джареда противоречивые эмоции, непонятные, тревожащие, потом накрыла волна оргазма, небывало сильного, такого, что на секунду будто провалился куда. Когда очнулся – увидел – нависает над ним Дженсен, на руках, усталый, страшно довольный, глаза сверкают, дождался, как Джаред откроет глаза, и ухмыльнулся, широко, весело. Заявил с мальчишеской гордостью: – Ты такой… выебанный. Джаред без слов выбросил руку вперёд и прижал наглеца к себе и, только когда уткнулся Дженсен ему в грудь и заворчал что-то там, усмехнулся тоже, широко и довольно. Ну да, выебанный. И как же хорошо-то. Никто не покушался на тыл первого боевика Коны в Олинии. Впрочем, Джаред подозревал – если бы знал Дженсен, с кем имеет дело, всё равно бы не отступил, не отпугнула же его комплекция и общий зверский вид огромного олина. С ещё большим азартом бы добивался своего и добился бы, потому что ну вот так случилось, любил Джаред побыть принимающей стороной, и кто бы знал, как редко ему перепадало такое удовольствие.