Игрушка

– Мой господин… – пробормотал Джаред, пытаясь выиграть время, Дженсен пояснил недовольно: – Я хотел сказать – ты не всегда был рабом. Джаред промолчал, что выглядело как согласие. Дженсен вздохнул и сел по-турецки, обнажённый, совсем не стесняющийся своей наготы, сосредоточенный. Смотрел на Джареда внимательно, цепко, нахмурившись. Стал вдруг очень похож на отца, когда спросил подозрительно-холодно: – Итак. Ты мог сбежать, но остался. Зачем ты здесь? Оп-пачки. Даже так. Джаред мог бы и дальше валять дурака, но почему-то не захотел, без колебаний встретил его взгляд и через длинную паузу спросил спокойно: – А ты как думаешь? Дженсен склонил голову к плечу, прищурился, усмехнулся недобро. – Думаю, тебя держит что-то здесь. Джаред не мог не согласиться. Верно, малыш. Держит, и ещё как. И даже не чёртова птица с рубиновыми глазами. – И что же это? – продолжал Дженсен. Джареду не нравился его тон, не нравился, каким отстранённым стал Дженсен. Как тщательно удерживает на лице маску, мол, я взрослый и сильный, но ещё нет, ещё не взрослый, и не научился скрывать боль. Джаред тоже сел и потянулся к Дженсену, надеясь непонятно на что – на что? Что Дженсен забудет о начатом разговоре? Кинется на него с поцелуями, нетерпеливый, горячий, завораживающий своей яркой страстью? Напрасные мечты, Дженсен оттолкнул его руку, потом и вовсе соскочил с кровати, накидывая на плечи шёлковый халат, произнёс с отвращением: – Кажется, догадываюсь. Пойдём. Джаред, растерявшийся и заинтригованный, поспешно натянул на себя что придётся и двинулся вслед за Дженсеном, гадая, куда тот его ведёт и что хочет показать. Он затолкал поглубже все свои признания и сомнения – ни к чему ристанцу знать, что на дело одного дня у Джареда ушло уже добрых две недели. И ещё бы тянул, лишь бы подольше побыть рядом с Дженсеном. Каково же было его удивление, когда Дженсен привёл его в дальнюю комнату в своих покоях - подошёл к стене и нажал на подставку светильника – начала медленно открываться потайная дверь, после они долго спускались по крутой лестнице вниз, Дженсен шёл впереди со светильником, а потом всё так же молча зажёг другие по всему хранилищу. Да, это больше всего похоже на хранилище. Или сокровищницу, кому как удобнее называть, разве что сокровища были немного странные. Старые книги, непонятные безделушки, портреты, попадались и действительно ценные вещи, вроде вазочки, усыпанной разноцветными каменьями, или небольшой картины, с локоть в ширину, картина тоже была выложена камнями, и изображена была на ней… птица. Точно. Птица. Джаред присмотрелся с забившимся сердцем – сверкающая птица, с венчиком на голове, с распахнутыми крыльями, клюв открыт, и будто пляшет, но никакого кинжала поблизости не было. Джаред не замечал, как смотрит на него Дженсен, поджав губы, болезненно, отчаянно – со страхом и болью, пока не повернулся резко, чтобы спросить – что за птица? И вопрос замер у него на губах. Что он делает? Чёрт, что же он делает-то? Ведь всё предельно ясно, Дженсен, с присущей ему прямотой, хочет убедиться – прав ли он в своих подозрениях. И Джаред всем своим поведением подтверждает их. Но даже если и так – он здесь ради артефакта, но ведь это не значит, что Дженсен ему безразличен! Сказать, что дорог ему стал Дженсен, и плевать на задание, чёрт с ним, не нужен ему камень, или картина, или что там есть, и уходить, так будет правильно, но Джаред медлил с признаниями – нелегко сказать такое вслух – люблю, и прочее, ну как скажешь? Дженсен же понял всё по-своему – закаменел, опустил голову, глянул исподлобья, обжёг взглядом – не подходи! Джаред шагнул вперёд, открыл рот, сказать, хоть что-то сказать, но Дженсен перебил, спросил отрывисто: – Что? Дэе? Из-за неё ты здесь? Хмыкнул неопределённо, подошёл к картине, погладил пальцем переливчатые крылья. Сказал тихо: – Не портрет же тебе нужен, верно? Тебе нужна сама Лирикана. Джаред замер, раздираемый противоречивыми эмоциями, он так близко был от цели! И одновременно понимал, что вот сейчас – сейчас – он теряет Дженсена, нужно остановить всё, пусть остаётся птица в своей темнице, лишь бы не видеть такого печального, чужого Дженсена. Он решился уже и сказал с сожалением, и без извечного рабского «мой господин»: – Дженсен! Послушай меня, пожалуйста… Дженсен перебил, вспыхнул гневом: – Замолчи! Быстро снял картину, за ней оказалась ниша, Дженсен вынул оттуда что-то, замотанное в тряпицу, сунул Джареду в руку. Лирикана оказалась небольшой, утонула в ладони, Джаред не утерпел – развернул тряпку и увидел, наконец, заветную вещицу. Что птица это, догадаться можно было не сразу, и вообще, не сразу поймёшь, что за вещь, и будто не целая, кусок от чего-то большего. Но, приглядевшись, Джаред понял – нет, ничего не сломано. На вид как из бронзы, старая, позеленевшая, небольшая статуэтка спящей, сунувшей клюв под крыло птицы. Рубиновых глаз не видно, и кинжала тоже. Что за?.. Джаред недоверчиво спросил: – Это оно? А где кинжал? Штуковина быстро нагревалась в ладони, и показалось даже, будто шевельнулась, Джаред во все глаза смотрел и не дышал – точно, шевельнулась! Мелькнул красным огоньком приоткрывшийся глаз, и вроде как, тяжелее стала странная птица, он ждал, затаив дыхание, заворожённый, что будет дальше, но Дженсен одним молниеносным движением завернул талисман в тряпку и сказал: – Не дай бог она покажет тебе кинжал. Это будет последнее, что увидишь в жизни. Но Джареду уже не нужны были доказательства, поверил, почуял – правда, эта она самая и есть – Лирикана Дэе, талисман семьи Эклзов, живой и не живой, странный, пугающий, и без сомнения – невиданной силы. Только вот… нужно ли будить эту силу? Сможет ли Риведек правильно использовать её? Сможет ли остановить, справиться с ней? Не лучше ли ей спать и дальше. Будь на то воля Джареда, спрятал бы хреновину подальше, и чтоб никто! Но рядом бродила подозрительная Омали, и новый план, оставить всё, как есть, казался теперь Джареду неправильным. Если попадет Дэе к тёмным силам, что будет тогда? Или это уже колдовство проснувшейся птички шепчет – возьми, забери меня отсюда, хочу полетать, хочу жить! Джаред помотал головой, стряхивая очарование, взглянул на Дженсена, молчаливого, холодного. Как же запуталось всё… Спросил, не скрывая растерянности: – И что делать теперь? Дженсен помолчав, сказал ровно: – Уходи. Ты же получил, что хотел. Теперь уходи. Джаред разозлился. – Как у тебя всё… Просто. Решил, что я вор? Дженсен медленно повернулся к нему, долго смотрел – как на козявку, а не олина в полтора раза шире и здоровей себя, проговорил: – Вор и есть. Присматривался, принюхивался. Я же видел, как ты шастал везде. Следил за тобой, видел, как ты замки трогаешь, как некоторые двери без ключа открываешь. Не хотел верить, думал… ладно, я просто хотел, чтобы ты… – Что ты хотел? – выплюнул Джаред. Боялся ответа и злился, на себя, на него, и ждал, что же скажет? Сумеет ли, хватит ли силы, вот ему, Джареду – не хватает. Не может, боится. Скажи ты – пожалуйста. – Ничего. Я отпустил бы тебя, Джаред. Рождённый ты рабом, или недавно стал, или даже просто притворился, я бы сделал тебя свободным, а потом заставил бы вернуться. Я бы… всё сделал, чтобы ты захотел остаться, потому что мне нужен кто-то, кому я могу доверять, кому я… нужен, и мне казалось, я нашёл, теперь вижу – нет. Но я всё равно отпускаю тебя. Джаред чувствовал себя больным. И рассерженным, и убитым, и ещё чёрт знает как – плохо, плохо. Потому что хоть так – Дженсен признался, как тяжко ему, одиноко, как жаждал-искал он любви, как трудно жить, никому не доверяя, в доме, полном наушников мачехи, как плохо жить – без любви. А он, Джаред – не сумел удержать, доказать, что нет, не ошибся Дженсен, и нужен он Джареду, но ведь теперь и слушать не будет. Дженсен и правда, не слушал – Джаред наступал на Дженсена, орал: – Ты глупый, мальчишка, ты ничего не понимаешь в жизни. Есть долг, я спасти должен был своих людей, ты думаешь, мне нужна эта цацка? Плевать я хотел на неё! И понимал, ну что несёт? Глупости, не то, не то говоришь, скажи главное – но нет, страшно было, до темноты в глазах, признаться невозможно. Дженсен оставался всё таким же безучастным, как проорался Джаред, сказал негромко, отводя глаза: – Как уйти – знаешь, библиотека, тайный ход, думаю, решётку легко откроешь. Дэе не вынимай из тряпки. Отдай тому, кто тебя послал. И… никогда больше не появляйся тут. Джаред вспомнил тут же про Омали, обиду свою от слов Дженсена подальше засунул, будет ещё ему приказывать, куда ходить, но вот не до этого пока, надо решить с мачехой: – Дженсен, подожди. Омали… Обернулся живо, аж полы халата взлетели, прошипел: – Что – Омали? Что ты всё время смотришь на неё, вспоминаешь её? Джаред досадливо вздохнул: – Нет, Дженсен, ты не туда всё – она затевает что-то! Неспокойно как-то в замке, я думаю… Дженсен отрезал, не дослушав: – Не твоё дело. Сами разберёмся, тебя это не касается. Взял своё? Убирайся! Прямо сейчас же, пока я не передумал, пока не приказал тебя повесить посреди двора, уходи, уходи немедленно! Ненавижу тебя, слышишь?! Не могу видеть, вон, убирайся вон из замка! Дженсен в ярости наступал на него, Джаред шагнул назад, но дальше не смог. Просто стоял, и смотрел, как брызнули злые слёзы из глаз его непримиримого хозяина – такого любимого, вот сейчас и понял, насколько – когда стало плевать на свою жизнь. Смотрел, как Дженсен, опомнившись, вытер поспешно слёзы и убежал, выскочил вон из хранилища, а Джаред долго ещё стоял, и слушал, как стучит собственное сердце, и со стеклянным звоном рушится-обваливается вокруг мир, тот мир, что придумал для себя Дженсен.