Твоё сердце накроет волной

Pov Гоголь.       Паучок скользит по своему собственному строению — незамысловатым сплетениям тонкой серебряной паутины, стараясь добраться до жертвы, что попала в его сети и живым уж точно оттуда не выберется. Моя нынешняя жизнь чертовски похожа на жизнь этого несчастного создания, а точнее — его последние минуты. После прочтения этого дневника у меня возникло достаточно мыслей, чтобы не сходить с одного места и непрестанно размышлять обо всём. Собственно, как и Анна, и Александр Сергеевич. При упоминании последнего в области шеи образовались мурашки, и чувствовалось лёгкое покалывание. Прошло пару часов с того момента, но я до сих пор помню то нежное прикосновение. Тот акулёнок. Тот тёмный рисунок, что сейчас на моей шее… Такой же был и у обладателя дневника. Его судьба была трагичной, что и говорить. Моя же… Я не знаю, какая мне уготована судьба и какое у меня было прошлое. Это меня съедает изнутри. Я отчаянно пытаюсь вспомнить хоть что-то. Тщетно.       Если мои мысли уплывут куда-то далеко, то я смогу предположить, что хозяин дневника кем-то мне приходился. И то, что крутилось в моей голове, — это мой отец. Так вполне может быть. А может это совпадение? Матерь божия, это что-то ужасное. Самому заклятому врагу такое не пожелаешь — не знать, кто ты, да и ещё быть наполовину морским существом. — Бред какой-то, — я часто произносил это вслух. Я остался в беседке, тогда как Пушкин решил уйти в домик, а Аня отправилась за покупками нужных продуктов. Так и с ума сойти можно, если остаться наедине с моими догадками, поэтому, не долго думая, я неспешным шагом направился к входу в дом, дабы увидеть хоть одного человека и поговорить с ним. Пройдя две комнаты, Пушкина я нашёл за чтением какой-то книги. Александр Сергеевич вальяжно сидел в кресле, закинув ногу на ногу, в одной руке держал толстенький томик, а другой подпирал щёку. Невольно засмотревшись, я так и остался в дверях. Из-за немного растрёпанных кудрей он казался совсем юнцом, которого так и заставили что-то прочитать из школьной программы. Хотя лицо его было заинтересовано. — О, Николай Васильевич, что это вы отпрянули от дум? — он отложил книгу, складывая руки в замок. — А мы разве не на «ты»? — что я несу? Это совсем не то, что нужно было спросить. Хотя мне и неловко от этого «вы». — Если ты так хочешь. Просто мне доставляет невероятное удовольствие говорить таким образом, — лёгкая улыбка. Как ему удаётся говорить так просто, так легко, будто мы знакомы всю жизнь? — Да, я хочу. А думать больше не могу и не желаю. — Мысль штука такая — приходит и уходит. Иногда ты сам её прогоняешь, но она так не хочет уходить. А в конечном итоге она тебе будет непременно нужна, но, увы и ах, — он развёл руки, — её больше не будет. — Как это печально. Ты очень грамотно излагаешь мысли, да ещё и какие. Попадаешь в самое сердце и разум. — Правда? Спасибо, что ты так думаешь. Для меня это важно, — он склонил голову чуть набок. Важно? Неожиданно. Странно. — Александр Сергеевич,. Я не смог договорить, так как в глазах резко потемнело. Я покачнулся. — Всё в порядке? — Пушкин уже приготовился вставать, как я вижу, но мне не нужна помощь. Я вполне могу выстоять это лёгкое помутнение. После недолгого моргания взор прояснился. — Всё хорошо. Это получилось у меня произнести, но это был лишь шёпот. Веки тяжелеют, а тело уже не хочет слушаться. Последнее, что я вижу, перед тем, как уйти в небытие, — взволнованные голубые глаза с серым оттенком. Тьма. ***       Резко распахнув веки, я ожидал увидеть узор на потолке нашего дома, но меня ударил яркий белый свет. Щурясь и прикрывая рукой глаза, я понял, что стою на ногах. Не так я себе представлял моё пробуждение. Привыкнув к свету, я разглядел вокруг себя белые стены, внизу чистейший белоснежный пол. Взглянув наверх, я с ужасом отметил такой же чуть ли не светящийся потолок. Я в раю? Это глупость… Это глупость, что я стою в белой комнате без дверей и окон. Но помимо глупости наступает и паника. Комната небольшая. Я боюсь. Боюсь замкнутые пространства. А сейчас я там и нахожусь. — Коленька… Николаш. Я обернулся на голос. Женский голос. Здесь появилась тёмноволосая женщина. Она прекрасна. Несколько мелких, почти незаметных седых прядей её абсолютно не портят. Молочная длинная сорочка придаёт спокойствия. Но самое главное — её глаза. Такие приятные, глубокие, но словно неживые. — Коленька, — она снова позвала. Позвала меня этим чудным голосом. Добрым, нежным. — Мама… Прошептал я это слово. Я чувствовал, что эта женщина- самый близкий мне человек. Это невозможно объяснить. Это у тебя сердце безвольной птицей бьётся в груди. Ты понимаешь, что любишь.- Николенька, иди сюда, — она распахнула руки для объятий. — Мама… — я готов был бесконечно произносить его, мне было хорошо от того, что мне есть кого называть им. На мои глаза навернулись слёзы. Я побежал. Изо всех сил. Я бежал, бежал и бежал. Но не мог добежать. Чем сильнее я старался приблизится к ней, тем дальше она от меня отдалялась. — Николаш, не делай, что она говорит. Слушай своё сердце — оно тебе подскажет. Я люблю тебя, сыночек. Она пропала. — Мама! Я кричал, я бежал, я обезумел. Перед моими глазами стали возникать моменты, над которыми я словно наблюдал. Вот тёмноволосая девушка бежит с букетом полевых цветов в руке, а за ней парень, смеясь, догоняет её. Вот волны. Большие, громкие. Беременная девушка сидит в кресле качалке, вяжет и поёт. Кровать. Крик. «Он не дышит». Детский плач. Колыбельная. Деревянная лошадка, которую держат маленькие пальчики. Снова волны. Мальчишка с тёмными волосами бежит по берегу с воздушным змеем в руках. Женский крик. Волна. " Вот это колечко ты будешь носить всегда.» Заботливые женские руки надевают кольцо на тонкий палец. Силуэты женщины и мальчика, что стоят на берегу. Нежные ладони гладят по волосам. " Всё хорошо, всё хорошо…» *** — Всё хорошо, тихо, всё хорошо… Открываю глаза. Я в безопасности. Это был всего лишь сон. Видение. — Всё хорошо… Александр Сергеевич шепчет, спокойно и неспешно гладя меня по волосам. Я лежу на кровати, головой на коленях Пушкина. Он делает также, как моя мама.