Твоё сердце накроет волной

POV Гоголь. Я стою у края скалы, беспорядочно оглядываясь по сторонам. Край. Дальше нет пути. Бездна. Всепоглощающая бездна под ногами, и тебя никто не хочет остановить. Александр Сергеевич только подгоняет меня. — Ты ничтожество! — кричал Пушкин, разводя руками, — Что меня сподвигло тебя взять с того берега, чёрт возьми?! Ты мерзкая тварь во плоти, которой суждено гнить на дне! — Надо было сдать тебя в психушку, конечно, — из темноты появилась Анна, которая стояла, скрещивая руки и осуждающе глядя на меня, — Порядком, надоел. Тебе нельзя жить! — Я сразу понял, что ты тот ещё подонок, — из тени вышел Виктор, — Я таких насквозь вижу. Боже, сколько из-за тебя невинных людей погибло! Теперь их не вернуть. А у них были семья, дети. А у тебя кто? Никого. Ты зачем живёшь на этом свете, мразь? — Ты прекрасно справился со своим предназначением, — повеяло жутким холодом, и слева появилось то чудище, которое так было похоже на ту тварь, что описывалась в дневнике. — Даже лучше, чем твой папаша. Не сомневаюсь, что последняя жертва будет ужасно вопить перед своей кончиной, я давно не слышала таких сладостных звуков, — существо мерзко засмеялось. Его смех подхватили остальные. — Прыгай! — все повторяли разом, и это слово эхом отдавалось со всех сторон. Все слова меня словно бьют по сердцу и падают камнем на душу, а по моим щекам текут непрерывные слёзы. Я бессильно падаю на колени. — Прыгай! — повторили все заученную фразу. — Не надо, — шепчет знакомый и такой тёплый голос, от которого снова защипало в глазах. — Мама, — повторяю я это слово, срываясь в бездну, и лечу вниз. — Мама! — кричу я, резко вставая с постели и пробуждаясь ото сна. Капельки пота стекают по вискам, моё тело бьёт в нескончаемой судороге. Господи, это сон. Это абсурдный сон, который нарисовало моё воображение. В сию же секунду ко мне в комнату врываются Пушкин и Аня, и явно мой крик прогнал в них весь сон. — Кто кричал?! — Что случилось?! От их вопросительного вскрика я только вздрогнул, вспоминая сон. Нет, нет, нет, надо его немедленно забыть. Это бред, глупый бред. Но тогда почему меня трясёт? От меня ответа они так и не дождались. У меня не было сил что-либо сказать. — Тебе что-то приснилось? — спросил Пушкин, подходя ближе. — Или что? Видение? — Нет, не видение, — наконец, смог я что-то выдавить из себя, но получилось неуверенно, и голос предательски дрожал. — Обычный кошмар. — Боже, по личному опыту знаю, это ужасно, — сказала Аня, зажмуривая глаза, словно с желанием отогнать плохие воспоминания. — В детстве меня мучил один страшный сон. Мне помогало всегда то, что я думала о своих близких и родных, и тогда этот кошмар посещал меня всё реже и реже. — Ладно, всё уже в порядке, правда, — мне пришлось сделать усилие, чтобы сказать это без дрожи. — Вот и хорошо. Попытайся уснуть, и не думать о плохом, — Аня зевнула, прикрыв рот рукой. — Всем ещё раз спокойной ночи, — и она скрылась за дверью. — Ну я тогда тоже пойду, — Александр Сергеевич опустил взгляд вниз, поворачиваясь назад. — Подожди, — я позвал его, и он мгновенно повернулся ко мне, будто ждал этого, — Мне нужно с тобой поговорить. Без каких-либо пререканий Пушкин сел на краешек кровати почти рядом в ожидании моей реплики. Я приоткрыл рот, чтобы начать говорить, но не смог. Я не понимал, как эти прекрасные глаза могли так жестоко смотреть на меня во сне, и как эти губы могли говорить столь резкие слова. Не знаю, что было в этот момент в голове у дорогого Александра Сергеевича, но у меня исчезли все мысли, которыми я хотел поделиться с ним. Я отвёл глаза в сторону и, прочистив горло, сказал: — Я много думал о тех записках в дневнике. Пусть это и было незаметно, но это так. И почему-то только сейчас я понял, что я тоже убивал. Ведь жертвы были, ведь так? — Так, — без особых эмоций на лице ответил Александр Сергеевич. — Почему вы мне не сказали ещё тогда? Почему? Я это узнал чуть ли не от посторонних людей, когда Виктор тогда сказал об опасности на море. И он имел ведь не просто глубину. А настоящего монстра, который убивал. Убивал, понимаешь? Я и правда ничтожество. Я мерзкая тварь, которой не суждено жить! Я сорвался почти на крик. Я не понимал, что говорю, зачем. — Именно поэтому и не сказали. Мы не хотели, чтобы ты винил себя, хотя тебе не за что, — он приблизился и заключил меня в кольцо рук, — В этом нет твоей вины, слышишь? В своём уме ты никогда бы не смог пойти на такое, я слишком хорошо тебя знаю. Поэтому никогда не смей говорить на эту бесполезную тему. Да, этих людей уже не вернуть. Но вины твоей тут нет и не было. Чувствовать себя в «пушкинских» объятиях было более чем приятно. Но самое главное, что ко мне пришло то спокойствие, которого я так ждал. — Ты правда так думаешь? — я ведь не успокоюсь, пока не получу подтверждения слов. — Безусловно. И никто здесь не думает иначе. Тут послышался жуткий удар грозы, и комнату осветила вспышка молнии. Дождь пролил с неведомой силой. Я вздрогнул, и ещё больше прижался к Пушкину. Сейчас мне абсолютно плевать, что я делаю. Мне лишь хотелось, чтобы настало светлое утро, чтобы навести в голове порядок. — Ещё для полного счастья нам только грозы не хватает, — вздохнул Александр Сергеевич, немного отстранился и посмотрел на моё лицо, — Ты боишься? , — спросил он без капли усмешки. — Нет, — как мне казалось, это было правдой, но я сам ещё о себе многого не знал, — С чего такие выводы? — Ты плачешь, — это было утверждение. Я прикоснулся к щекам и действительно обнаружил слёзы. — Ты даже не чувствуешь этого, — теперь видно было, что он беспокоится. — Нет-нет, всё хорошо. Я не успел это сказать, как снова резкий удар и вспышка, под которые я очередной раз дёргаюсь, как тряпичная кукла. — Всё же боишься, — Пушкин посмотрел на меня с прищуренными глазками, точно читал с меня информацию. Точно говорю, он так делает иногда. Мне всё же пришлось признать этот факт. — Как глупо, — взгляд вниз и яркий румянец мне обеспечены.- Что же глупого в твоём страхе? — теперь Пушкин чуть заметно улыбался, зная, что смог меня успокоить. — Бояться — это отнюдь не глупо. Если человек испытывает боязнь чего-либо, значит у него есть чувства, и есть душа, которой неспокойно, когда дело доходит до того самого страха. Более того, нет человека, который не боялся бы ничего. Определённо у всех есть страх потерять близкого человека или, что ещё хуже, получить предательство от него. Так что ничего в этом постыдного нет, и не могло быть. Вот Пушкин, вот стервец, прямо в душу залез. Но слезинки всё также стекают по моему лицу, что тоже невероятно глупо, но я это говорить не буду. — Ты прав. Как всегда, прав. Действительно, это… — снова гром с новой силой. -… не глупо. Любому другому, я уверен, это всё показалось забавным, но Александр Сергеевич как-то по-особому реагировал. В нём сочеталось и спокойствие, и понимание одновременно. Тут Пушкин неожиданно встал, обошёл кровать на другую сторону и, не обращая на удивление в моих глазах, лёг рядом. — Так мне будет спокойнее, — сказал в своё оправдание он, подложив руки под голову и натянув одеяло. Тогда мне было не до сомнений, поэтому я покорно лёг и чуть ли не сразу провалился в сон. *** — Ну всё, тише, тише. Это всего лишь гроза, — успокаивает мама тёмноволосого малыша, у которого слезы стекают по щекам и подбородку. Девушка из кармана достаёт белый платок с вышитым в уголке зайкой и бережно вытирает каждую слёзинку. — Мама рядом. Мама всегда будет с тобой, Коленька. Малыш смотрит на маму. На его лице появляется улыбка