Твоё сердце накроет волной

      — Эй, вы чего, сговорились? — сказала, смеясь, Анна, когда Пушкин  и Виктор в который раз окатили её морскими брызгами. — Ну вы у меня попляшите, — и девушка отразила отаку Саши продолжительным взрывающемся водопадом на его кудрявые, но уже мокрые волосы. Виктор, стараясь избежать той же участи, что и Александр Сергеевич, аккуратно пробирался к берегу, но его настигла более сильная волна от Ани и Саши вместе. — А вот вы сейчас точно сговорились, ну как так можно? Я вообще-то на работе, — проговорил Виктор, с каким-то удивлением и сожалением оглядывая свою насквозь промокшую форму. — Вы же, сударь, спасатель? Тогда спасите меня, у меня… А у меня травма, так как какие-то два идиота меня чуть не утопили! Да, Саша? — Анна устремила свои хитрые глазки на Пушкина, но тот выпрямился, сложил руки за спиной и деланно произнёс: — Что вы, миледи, я к этому недоразумению, что происходит здесь, не имею никакого отношения. Эта довольно-таки серьёзно сказанная фраза могла бы подействовать, если бы Александр Сергеевич не находился бы сейчас в одних плавках и не напоминал мокрую мышь. Именно поэтому у всех это вызвало лишь смех и хмыканье. — Значит так он заговорил, сейчас ты у меня получишь, негодяй!.. Эй! — Анну прервал Виктор, который подхватил её на руки и понёс к берегу, но девушка хоть и сопротивлялась сие действию, но в душе была конечно же не против. — Я с тобой потом разбирусь! — крикнула Аня, смеясь и обхватив сильную шею Виктора руками. Когда они дошли до берега, Виктор закружил на месте девушку. Александр Сергеевич с улыбкой смотрел на всё это и тоже неспеша побрёл к берегу. А на берегу его ждал Николай Васильевич, который сидел, сложив ноги по-турецки и прикрыв глаза. Рядом лежала тетрадь, которую норовил открыть лёгкий, но настойчивый, ветерок, и ручка. Когда Пушкин опустился рядом, Гоголь улыбнулся уголком рта. — Думаешь? — спросил Александр Сергеевич, немного подрагивая от обдуваемого ветра. — Думаю, — согласился Гоголь, не открывая при этом глаз. — И всё же, почему так далеко от моря? — снова спросил Пушкин, кивая на то расстояние от морской глади, на которой расположился Николай Васильевич, а, надо сказать, расстояние было приличным. — И почему с нами не пошёл в воду? Что-то случилось? — уже с какой-то затаённой тревогой спросил Александр Сергеевич. Здесь веки Гоголя дрогнули, но он не стал их открывать. После продолжительного вздоха он всё же ответил. — Просто настроение неподходящее. Не волнуйся, всё хорошо. — как-то отдалённо произнёс Николай Васильевич. Пушкин оглядел его с ног до головы, но ничего не сказал. Только лишь приблизился, мягко положил ладонь на плечо любимого и оставил нежный поцелуй в месте от виска до щеки. Затем чувственно прошептал: — Пожалуйста, если что-то случится, не скрывай от меня, хорошо? — Хорошо, — так же тихо ответил Гоголь. В это время Анна с Виктором снова были в воде и Виктор звал Сашу, отмечая, что он один с этим маленьким монстром не справится. — Иду, — крикнул Александр Сергеевич, напоследок поцеловал Гоголя в щёку. — Присоединяйся обязательно, если захочешь, — с надеждой взглянул на него Пушкин, но Николай Васильевич лишь кивнул. И Пушкин со смехом и криком отправился к друзьям. И он не видел, как улыбка у Гоголя, натянутая лишь для разговора, вмиг потускнела и глаза приоткрылись. Он с затаённой грустью посмотрел на Сашу, который был уже далеко. Николай Васильевич опустил голову, тёмные прядки, заправленные за ухо, выбились. По щеке скатилась одинокая хрустальная слезинка. *** За день до этого.       Николай Васильевич никак не мог уснуть. Многие мысли поселились в его голове, и некоторые новые сменяли их с невообразимой скоростью. Он думал о разных вещах, начиная с вопросов, на которые он пытался найти ответ, но не совсем получалось, и заканчивая прекрасными воспоминаниями прошедшего дня. Вскоре долгожданный сон, довольно лёгкий и приятный, окутал его, и Гоголь не заметил, как погрузился в это состояние.       Он тонул. Словно какие-то неведомые силы пытались затащить далеко, на самую глубину. Солёная вода попадала в рот и глаза, что значительно затрудняло выбраться из морской воды. Хотелось кричать, но звук будто исчезал в тот самый момент, когда Гоголь пытался хоть что-то сказать или позвать на помощь. Но желание дышать было самым сильным сейчас. Только бы выбраться, только бы выжить. Он хотел посмотреть в сторону берега, но не увидел ничего. Бесконечное море окружало его со всех сторон, но стоило резким движением повернуть голову, как в глазах темнело. Тут силы покинули Николая Васильевича, и его сознание погрузилось в беспамятство, а тело в морской водоворот.       Гоголь приоткрыл глаза, с которыми боролся очень долго, веки были тяжёлыми и сопротивлялись желаемому действию из последних сил. Он лежал на чём-то твёрдом, а вверху была чернота. Николай Васильевич попытался встать, но тело ломило до невозможности. Даже такое простое движение, как повернуть голову в бок, оказалось ужасным мучением. Он дышал часто. Он вспомнил, как он тонул, но что это было, чёрт возьми? Где он, и почему его тело болит так, словно он проплыл огромное расстояние? Гоголь решил попробовать подняться не таким резким движением, как сделал это сначала. Аккуратно приподнимаясь на локтях, у него получилось осмотреться вокруг. Но вокруг была такая же бесконечная темнота, не было ни края. Очень хотелось пить. И дышать. Вдохнуть полной грудью свежий манящий воздух, но получалось лишь рывками ухватывать пресный странный запах. Но нужно хотя бы встать, чтобы понять, в чём дело. Опираясь на первую ладонь, его спину будто разорвало на куски, а дыхание на секунду прервалось. Сжимая сухие потрескавшиеся губы, Николай Васильевич поставил и вторую ладонь. Осталось только подобрать ноги под себя, и подняться. Но спину до сих пор пронзала невероятная боль, от которой хотелось кричать, но Гоголь лишь сжимал зубы, стараясь перетерпеть это. Прождав какое-то время, он решил продолжить. Ноги оказались не столь болезненными, чем верхняя часть тела, поэтому подогнуть их не составило большого труда. Выдохнув, одним неловким движением Гоголь, опираясь при этом на руку, отчего боль снова пронзила спину, выпрямился в полный рост. Немного качаясь, плохо стоя на ногах, Николай Васильевич повернулся вокруг себя, чтобы увидеть, что было сзади него. Но снова ничего не было, кроме черноты. Он быстро заморгал, ничего не понимая. — Вот мы снова и встретились.       Шипящий голос сзади напугал его, и он резко обернулся от неожиданности, отчего колющая боль перешла в правую руку, за которую он мигом схватился. Его взору предстала та морская тварь во всём её великолепии. Вот только припоминая описание это гадюки отца из дневника, Гоголь понял, что он упустил некоторые моменты. Да, существо также стояло, подогнув серебряный хвост, на плавнике которого были словно кроваво-чёрной краской нарисованы странные знаки, которые немного переходили на кончик хвоста. Хвост переходил в тёмного болотного цвета верхнюю часть тело, скрываемого за большими матками из водорослей. Руки были неестественно длинные, но похожие на человеческие, с длинными тёмными когтями. Довольно тонкая шея переходила в круглую голову. Полностью чёрные глаза, которые сейчас, не моргая, смотрели на него, тонкий, будто бы острый нос, очень пухлые изумрудные губы, более тёмного цвета, чем лицо. С головы свисали до плеч также серебряные, как хвост, змеи, которые тихо шипели и извивались. Гоголь не двигался и ничего не говорил. Он просто не думал, что встретится с ней когда-нибудь лицом к лицу. Тварь усмехнулась и продолжила говорить. — Признаться честно, я безумно скучала. Ты ведь был один из лучших моих всех… Подопечных, — и чудище захохотало, её голос, как и смех, разносился по пространству и отдавался довольно громким эхом. — Да, ты был хорош в растерзании плоти на куски. Помнишь, как сладко и пронзительно кричала та милая девушка? А ведь ей было всего шестнадцать, — она улыбнулась. Николай Васильевич понимал, что она его хочет вывести из себя, ему это было ужасно слышать. Но он просто закрывал глаза и хотел отключиться от всего. — А как плакал тот младенец, и как рыдала его мать? Ты не забыл, точно. Такое не забывается. Как маленькая ручка отделилась от крохотного тельца, как с треском разломились косточки. Прекрасно. Боже, ещё несколько слов и он не вынесет. С каждым словом словно вспышка возрождались воспоминания. Отвратительные моменты. Кровь. Крики. Убийства. — С той миловидной старушкой ты великолепно справился. Впрочем, как всегда. В этих делах тебе нет равных, — и снова гадская ухмылка. — Как же я могла забыть про двух близнецов, мальчишек. Лет, кажется, по двенадцать. Как ты потрясающе придумал: сожрать одного на глазах у другого. Браво, — она лениво похлопала ладонями. Гоголь хотел убежать. Только бы подальше от этого места от этой твари. Всё время, пока она говорила, он не смотрел ей в глаза. — Я вижу, ты переживаешь, дорогой. Брось это. Тебе ведь представляется замечательная уникальная возможность испытать эти чувства ещё раз. Только жертва известна. Николай Васильевич с силой распахнул глаза, но не поднял головы. Ужасная мысль пронзила его разум, сердце и душу. Он вдруг резко понял. Всё понял. Тварь словно из воздуха достала чёрно-белый снимок и с силой швырнула его Гоголю. Но он не пытался его поймать. Фото упало недалеко от ступней Николая Васильевича. Он посмотрел на него, но сердце от этого сжалось ещё больше. Там было очень знакомое лицо в обрамлении кудрей и с лёгкой безмятежной улыбкой. Гоголь закрыл глаза, сжимая зубы и губы. Только не это. Нет, нет, этого не может быть! Не может! — Узнаёшь? — с усмешкой спросила морская тварь. — Я рассчитывала, конечно, на ту барышню, что живёт с вами, но это даже лучше. Не думала, что ты так скоро, но что же. Надеюсь, условия помнишь. Убиваешь его — останешься жив сам, если же нет — твоё превращение будет окончательным. Срок — десять дней. Можешь убить его и в человеческом обличие, но на 9 день начнёшь превращаться. До скорой встречи, — она улыбнулась, обнажив острые зубы. Дальше, словно скользя, начала отдаляться назад постепенно набирая скорость. — Нет… Нет! Нет! Гоголь побежал за ней, не обращая внимания на адскую боль. Он бежал и бежал, пока она не пропала, но он продолжал. — Нет! Нет… — Нет! — Николай Васильевич резко поднялся на кровати и распахнул глаза. Тяжело дыша, он оглянулся вокруг. Он дома. До боли знакомая комната. Его всего трясло. Он заметил, что рядом с ним место пустует, и в страхе закрыл глаза, осознавая, что это был не сон, а видение. Через долю секунды послышалось шаги, которые Гоголь узнает из тысячи. Он лёг, повернулся на бок, забыв про одеяло, закрыл глаза. Пушкин зашёл в комнату, закрыв за собой дверь. Набросил на Николая Васильевича лёгкое одеяло, лёг сам, обняв при этом Гоголя одной рукой. Через несколько минут послышалось размеренно дыхание Пушкина, а Николай Васильевич приоткрыл глаза. На его лице была написана горькая тоска, которую никаким образом никак нельзя стереть. Только лишь наложить другой слой, но это совершенно не то. Гоголь прикрыл веки, а из уголка глаза выкатилась слезинка. И ещё одна, и ещё…