Посланник снов

      … Длинным черным прямоугольником от дороги вглубь парка по-прежнему тянется супермаркет и несколько магазинов. По левую сторону от него — слегка размытая, но просторная детская площадка в кругу деревьев. Детей на ней все так же не больше десятка. Солнце скрыто за плотными облаками, но день, кажется, в самом разгаре. Несколько размытых детских силуэтов катаются на качелях, еще двое, как и прежде, что-то увлеченно строят в песочнице, другие спускаются с горок и бегают друг за другом. Напротив входа виднеется серый тротуар с небольшими трещинами, который тянется асфальтированной змейкой между травы на небольшом расстоянии от проезжей части. На этом тротуаре лежит резиновый ярко-синий мяч. Один из детей на площадке — размытый силуэт мальчишки с кучерявыми светлыми волосами, в футболке с рисованными машинками, замечает мяч, и выходит за ограждение. Мяч словно магнитом притягивает его взгляд, и мальчик идет к нему как завороженный. Фокус на ребенке становится четче с каждой секундой и уже через какое-то мгновение его большие серо-голубые глаза и усыпанное веснушками радостное круглое лицо загораживает собой все вокруг. Это длится некоторое время, а затем мальчик вновь становится размытым силуэтом, бегущим за синим мячом прямо на дорогу…       Распахнув глаза, Дарий с некоторым удивлением нашел себя на диване и только потом понял, что, судя по всему, задремал: книга, которую он читал, свалилась с живота и с тихим стуком закрылась, стоило принять вертикальное положение. Поднявшись и на ходу натягивая очки, художник поспешил в комнату, где достал альбом и сразу же принялся зарисовывать увиденного во сне ребенка. Это заняло у него не больше часа и в конце, отложив карандаш в сторону, Дарий некоторое время смотрел на получившийся портрет, чувствуя удовлетворение вперемешку с облегчением. Он знал место, примерное время и на этот раз обошлось без проблем с получением изображения клиента. Да и тот факт, что эту ночь он будет спать спокойно, тоже немного поднял ему настроение. Редко когда все складывалось так удачно. У Дария было хорошее предчувствие, и он практически не сомневался в том, что справится без проблем. Сейчас куда более неприятной перспективой, тревожно маячившей на горизонте, выдавался разговор с замдиректора о перестановке пар. Вернувшись в училище Дарий не застал Нину Сергеевну, которая всегда настоятельно требовала, чтобы ее ставили в известность не только о внеплановых перестановках занятий, но и о причинах подобной необходимости. Однако в ее отсутствие ему ничего другого не оставалось, как сразу обратиться в учебную часть и переговорить с коллегами. Дарий страшно не любил, когда приходилось просить кого-нибудь из них о замене из-за нескольких аспектов, главным из которых был в том, что ему всякий раз приходилось лгать о причинах подобных просьб, глядя другим преподавательницам прямо в глаза. И хоть художник прекрасно знал, что без этого никак не обойтись, но все равно всякий раз чувствовал себя ужасно и с годами, к его великому сожалению, это совершенно не менялось. Конечно, можно было уволиться и подыскать себе какую-нибудь работу с более свободным графиком, но Дарий никогда всерьез не рассматривал этот вариант. Ему нравилась его профессия, и он не хотел ничего менять, пока это было возможно. Он всегда думал, что если вдобавок ко всему прочему пожертвует ради дара еще и любимым делом, то наверняка свихнется окончательно.       На часах было около десяти, когда Дарий поставил чайник и включил телевизор, чтобы послушать новости. И хоть он почти не переживал о том, что должно произойти завтра, но на душе все равно было неспокойно и скребли кошки из-за того, что он снова ненароком обидел Кристину, не извинившись при этом как следует и не отблагодарив за помощь с поисками нужной площадки. Дарий собирался позвонить ей, но сначала отвлекся на учебные материалы, потом задремал, а теперь уже было поздно, и он не хотел невзначай разбудить ее, чтобы потом извиняться еще и за это.       Сделав себе ромашкового чаю, чтобы крепче спалось, художник некоторое время полистал каналы, а когда стрелки часов перешагнули отметку в одиннадцать, решил, что пора уже отправиться на боковую. Выключив телевизор и погасив везде свет, он пошел в комнату и вздрогнул на полпути от неожиданности, когда телефон на тумбочке в коридоре вдруг разразился радостными трелями. Нахмурившись, художник пошел к источнику звука, уже смутно догадываясь о личности звонившего. И предчувствия Дария не обманули: на маленьком сером дисплее высвечивалось «Роман Яровецкий», отчего художник вновь страдальчески вздохнул. Взяв мобильник в руку, он заколебался, не зная, что делать: с одной стороны, это могло быть что-то важное — по крайней мере, раньше за следователем не наблюдалось привычки звонить просто так, особенно в столь позднее время. С другой стороны, Инаев был почти уверен в том, что этот звонок может быть как-то связан с сегодняшней небольшой размолвкой. У Дария не было никаких сил, равно как и желания вновь объяснять Яровецкому очевидные вещи, но въедливый внутренний голос шептал, что Роман прикрыл и его самого, и Артема от возможных будущих неприятностей, и что вот так нагло игнорировать его звонок будет не самым разумным решением… Пока Дарий взвешивал на воображаемых весах все «за» и «против», телефон продолжал разрываться, настойчиво требуя внимания. В итоге «за» все же оказалось больше, и художник поднял трубку, надеясь, что много времени этот разговор не займет.       — Да?       — Прости, я тебя разбудил? — голос по ту сторону звучал немного нервно. Дарий присел на тумбочку рядом с подставкой для обуви и решил ответить честно.       — Нет, я только собирался ложиться. Что-то случилось?       — Ничего. Ничего такого уж срочного. Извини. Хотел спросить, прошла ли твоя головная боль.       Дарий не сдержал раздраженного вздоха. Это было как раз то, о чем он меньше всего на свете хотел говорить в данный момент.       — Да, все нормально. Я же говорил, что все пройдет. Ты только поэтому звонишь?       — Нет, не только…       Чем больше Роман говорил, тем сильнее не нравилось художнику то, к чему он клонил. Дарию совершенно не хотелось, чтобы его труды пошли прахом: он спасал людей из своих снов не для того, чтобы они потом рисковали жизнями, в попытках вернуть ему этот долг и Роман Яровецкий не был исключением из этого правила, чего до сих пор никак не хотел понимать. Инаев подозревал, что держать его на безопасном расстоянии от своих снов будет делом непростым, но ему и в голову не могло прийти, что он столкнется с этой проблемой так скоро. Несколько раз он попытался образумить следователя, но тот пропускал все мимо ушей, совершенно не принимая всерьез предупреждения художника. В конечном итоге, последняя реплика Яровецкого стала буквально той самой последней каплей, что переполнила чашу терпения Дария.       — … Все мы умрем когда-нибудь. Но если при этом спасти кого-то — по крайней мере, смерть будет героической и ненапрасной. Как по мне лучше и быть не может.       Инаев прикрыл глаза и громко выдохнул в трубку. Почему же до Романа никак не дойдет, что ему, Дарию, совсем не нужны все эти жертвы?..       — Нет, — отрезал он на одном дыхании. После этого на короткий миг воцарилась оглушительная тишина. Художнику подумалось, что товарищ следователь оказался слегка обескуражен.       — Прости?       — Я сказал нет, — ровно ответил Дарий. Яровецкий, разумеется, не побрезговал возможностью заспорить.       — Знаешь, я все понимаю, ты привык действовать в одиночку, но хотя бы обдумай…       — Здесь не о чем думать. У тебя своя жизнь. И от нее тоже зависят люди. Ты должен помнить об этом.       — Я помню, — в голосе Романа отчетливо проскочили сердитые нотки, но заговорив снова, он тут же смягчил тон: — Но и если я помогу тебе разок, от этого никому хуже не станет…       Дарий закрыл глаза.       — Я больше не хочу говорить об этом, уже поздно.       — Но ведь ты даже не дал мне закончить!       — То, что я должен сделать в этот раз — тебя не касается. Я благодарен тебе за все, но, как я уже говорил, есть вещи, которые я обязан делать сам. Чем раньше ты поймешь и примешь это, тем проще будет нам обоим.       — Ты!..       — Спокойной ночи, — Инаев отключился прежде, чем Яровецкий успел вставить хоть слово и устало прислонился затылком к прохладной стене, по-прежнему не размыкая глаз. Тишину, воцарившуюся вокруг, прерывал только размеренный цокот секундной стрелки кухонных часов. Дарий некоторое время просто сидел в ожидании второго звонка — почему-то ему казалось, что Роману еще было что добавить, и он не упустит для этого возможность, однако, к добру или нет, но этого не произошло, чему Дарий про себя вяло порадовался. Он надеялся, что больше такого не повторится, иначе… Мысль свою он так и не закончил, и, оставив телефон на тумбочке, отправился спать.       Следующим утром он пошел в училище в одиночестве: у Кристины пары начинались позже. Но она позвонила, едва Дарий успел пересечь порог кабинета.       — Будь осторожен, ладно? — сказала она после неловкого приветствия, отчего в груди художника тут же словно развязался тугой узел. Кристина говорила негромко, но все же в тоне ее голоса отчетливо ощущалось искреннее переживание. Дарий бесшумно выдохнул с облегчением: пусть и из-за очередного сна, но девушка сменила гнев на милость, и он пообещал себе, что как-нибудь обязательно за это рассчитается.       — Конечно, — он кивнул, рассеянно поставив портфель на стул и, воспользовавшись моментом, добавил: — Может, зайдешь вечером? Я приготовлю ужин.       Повисла пауза. Художник без труда мог себе вообразить, как недоверчиво в тот момент подруга косилась на телефон.       — На улице снег пошел, что ли?       Дарий усмехнулся и открыл окно, чтобы впустить в небольшое помещение немного свежего воздуха. День обещал быть приятным — солнечным и теплым, даже несмотря на все тревоги, которые принес с собой.       — Я был к тебе несправедлив и так толком и не извинился. Надеюсь, ты больше не злишься.       В динамике послышался долгий красноречивый вздох.       — Да нет, не злюсь. Я тоже не должна была так остро реагировать: в конце концов, Роман — следователь. Если он спрашивает о чем-то подобном, значит, на то есть причина… Я не должна была кричать и дуться, так что и извиняться тебе незачем. Но на ужин я приду, потому что ты сам предложил, и отказаться от своего слова уже не можешь.       Дарий с улыбкой покачал головой, и у него окончательно отлегло от сердца.       — Я и не собирался.       — Отлично! — Кристина заметно оживилась. — Значит, буду ждать хороших новостей. О, и удачи тебе с Ниной Сергеевной. Не давай ей запугивать себя.       — Конечно, спасибо, — иронично откликнулся Дарий. Попрощавшись с подругой, он отложил телефон и глубоко вздохнул, рассеянным взглядом скользнув по окну. Вчера он рассчитал, что чтобы добраться до грядущего места происшествия общественным транспортом, ему придется выехать сразу после первой утренней пары. Даже с учетом пробок, времени должно было хватить с излишком, чтобы достаться площадки и не дать ребенку погибнуть под колесами машины не рискуя при этом собственной шеей. Однако…       «…К тому же, завтра я снова еду в тот район, опросить возможного свидетеля по делу, и так уж вышло, что бар, в котором он работает, находится неподалеку от твоей детской площадки…».       Слова Яровецкого эхом пронеслись в сознании, и Дарий отвернулся, на секунду прикрыв глаза. Это действительно было очень странным совпадением, о котором художник старался не думать лишний раз, но даже несмотря на все усилия, сделать это было нелегко. Во многом полагаться на интуицию и знаки, которые ему посылали в виде снов и иных предупреждений, было для него привычным делом, но Инаеву решительно не хотелось, чтобы в них каким-либо образом был замешан Яровецкий. Это было неправильно и несправедливо по отношению к следователю, у которого и своих проблем было выше крыши. Вспомнив о Романе и его словах, Дарий почти не сомневался в том, что тот наплюет на все запреты и обязательно каким-нибудь образом попытается помочь. От понимания того, что будет абсолютно беспомощен хоть как-то помешать планам следователя, у художника болезненно сводило челюсть.       Тряхнув головой, Дарий решительно выбросил из головы все свои смутные предположения и решительным шагом направился в учебную часть, решив, что чем раньше покончит с выволочкой от замдиректора, тем будет лучше. Он рассеянно кивал на приветствия студентов, встречавшихся ему по дороге, пока не добрался до конца коридора. Прежде чем толкнуть лакированную дверь из темного дерева, Дарий потянулся к очкам и мысленно выдохнул. Вчера он без особых проблем договорился с коллегами о замене, прикрывшись фальшивым визитом в больницу. Стоило только произнести эту магическую фразу, как коллеги в один голос заговорили о том, что все правильно, и что здоровье после столь сильного пережитого стресса нужно беречь. Дарию было невероятно неловко и стыдно прикрываться своим относительно недавним «героизмом», но ничего другого не оставалось.       И он как никто знал, что очаровать Нину Сергеевну подобным образом будет совершенно невозможно.       — Доброе утро, — вежливо поздоровался Дарий после того, как вошел. Помимо всегда суровой замдиректора, которая сразу же смерила его пристальным взглядом из-под стекол очков, присутствовали еще заместитель по учебной части и несколько педагогов. Они со смешками о чем-то переговаривались друг с другом, но стоило Дарию войти, как тут же прекратили.       — И вам доброго, Дарий Николаевич.       По очереди кивнув всем присутствующим женщинам в знак приветствия, одна за другой коллеги покинули кабинет, будто бы почувствовав, что сейчас им лучше всего быть подальше и от художника, и от начальницы. Дарий замер посреди небольшой комнаты. Ему стоило великих усилий не чувствовать себя нашкодившим первоклашкой перед столом директора школы.       Еще пару секунд в кабинете царила звонкая тишина. Косой луч солнца заглядывал в окно за спиной женщины, падая светлым пятном на бежевую стену. Большие круглые часы на той самой стене извещали присутствующих о том, что до начала первой пары оставалось десять минут. Дарий мысленно понадеялся, что этого времени хватит, чтобы как следует отчитать его.       — Вы по поводу перестановки занятий, — без предисловий начала Нина Сергеевна. Все свое внимание в тот момент она адресовала бумагам на столе, но голос ее как всегда был предельно выдержан и прохладен.       — Да, — кивнул художник, машинально потянувшись к очкам. — Мне нужно на прием сегодня в обед. Мой терапевт хочет окончательно удостовериться, что нога в порядке. Поэтому я попросил коллег о перестановке.       Нина Сергеевна бесшумно выдохнула, по-прежнему разглядывая какие-то бумаги — художник только и успел заметить, как затрепетали крылья ее носа. Что-то подсказывало ему, что пресловутая магическая фраза, которая без труда расположила к нему других педагогов вчера, эту немолодую суровую женщину только нервировала.       — Что ж, насколько мне известно, вы уже решили этот вопрос, — подчеркнуто ровно отчеканила она, после чего наконец отложила бумаги в сторону и, скрестив на столе пальцы, уставилась на Дария немигающим взглядом. — Раз уж решили, то мне добавить нечего. А что касается вашей пагубной привычки прыгать через голову начальства, ради исполнения собственных прихотей, то уверяю вас — так просто я это больше спускать не намерена. Своим поведением вы совершенно ни во что не ставите ни коллектив, ни студентов, ни даже собственный предмет. И Дмитрий Павлович вечно защищать вас не сможет, запомните мои слова.       Дарий ощутил, как кровь схлынула с лица. Он смотрел на светлый письменный стол, плотно заставленный папками и документами, и не смел поднять глаз, как обычно чувствуя себя виноватым. Нина Сергеевна далеко не впервые говорила ему это, но почему-то сейчас ее слова казались более объемными и пугающими, чем обычно. Будто это было что-то большее, нежели простая констатация факта или предупреждение. Но додумать эту мысль он не успел: в коридоре громко прозвенел звонок, возвещающий о начале первой пары.       — Вы можете идти, — сказала Нина Сергеевна, на что Дарий в ответ только неловко кивнул и, пробормотав под нос невыразительное «спасибо», поспешил выйти из кабинета. Едва не врезавшись в парочку бегущих студентов, художник на ватных ногах добрался до своей мастерской, где его уже дожидались четверокурсники за последними наставлениями перед экзаменами, и старался выбросить из головы дурное предчувствие.       Занятие пролетело как один миг: Дарий все время ловил себя на том, что был несколько рассеян, поэтому когда прозвенел звонок, возвещающий о завершении занятия, даже немного растерялся. Едва студенты покинули аудиторию, Инаев спешно юркнул в свой небольшой кабинет, забрал портфель и уже через считанные минуты покинул училище. Слова замдиректора все еще неприятно ворочались в сознании, вызывая за собой лишь смутную тревогу и чувство вины. За минувшие годы он неплохо научился уживаться с неприятными чувствами, однако ему это совсем не нравилось.       Дарий был на пути к остановке, когда услышал телефонный звонок. Решив, что это Кристина, художник на ходу достал мобильник и сразу остановился, увидев на экране другое имя. Вздохнув, Инаев покачал головой и пошел дальше, так и не взяв трубку. А когда телефон снова стал разрываться веселыми трелями, просто выключил звук. У него не было совершенно никакого желания возобновлять вчерашний разговор с Яровецким — Дарий подозревал, что тот вновь попытается настоять на своем, и не хотел снова начинать весь этот дико утомительный и совершенно бесполезный спор на тему того, кто кому больше должен. Уверенно шагая оживленными утренними улицами под гудение трамвая и шорох проезжающих мимо машин, Дарий пытался выбросить все постороннее беспокойство прочь и сосредоточиться на предстоящей задаче.       Он сел в нужный автобус около десяти утра. Сорок минут ехал на заднем сиденье, чинно сложив руки поверх портфеля, и наблюдал из окна за проносящимся мимо видом панорамы города. После того, как Инаев вышел, то практически сразу пересел в другую маршрутку. И стоило ему только подумать, что удача сегодня была на его стороне, как автобус вдруг начал помалу замедляться, а затем и остановился вовсе. Сидящие пассажиры тут же начали вытягивать шеи, чтобы понять, что случилось, и Дарий не был исключением. Слегка нахмурившись и держась за поручень, он немного пригнулся, чтобы увидеть через лобовое стекло, что творится впереди.       — Какая-то пробка… — пробормотал кто-то впереди и художник, бесшумно втянув носом воздух, на мгновение прикрыл глаза. Пробка — это не страшно. Он рассчитал всю поездку с учетом возможных переменных и даже при таком неприятном раскладе должен был успеть.       Но все оказалось гораздо серьезнее, чем он себе представлял. После двадцати минут томительного ожидания, кто-то позвонил водителю маршрутки. После краткой беседы тот обернулся к пассажирам и сообщил:       — Движение впереди перекрыто, перевернулись несколько фур. Это надолго. Кто не может ждать — можете выходить, деньги верну.       По салону пронесся раздосадованный ропот, после чего подавляющее большинство людей покинуло маршрутку вместе с Дарием. Транспорт застрял в потоке машин посреди дороги, поэтому, прежде чем добраться до тротуара, пришлось сначала пройти меж несколькими рядами остановившегося транспорта. Когда художник наконец-то выбрался из лабиринта и оказался на пешеходной зоне, то окинул обеспокоенным взглядом вереницу разноцветных и разногабаритных машин, которые прочно застряли посреди трассы. Нахмурившись, Инаев взглянул на наручные часы: стрелки указывали на половину двенадцатого. По большому счету время еще было, но с каждой зря потраченной секундой он почти физически ощущал, как истощалось терпение, а в груди ширилось беспокойство. По прошествии еще пятнадцати минут ситуация на дороге никоим образом не изменилась и Дарий понял, что уже должен что-то сделать, иначе не успеет.       Он полез в портфель за телефоном и уже через секунду к неприятному удивлению обнаружил с десяток пропущенных звонков от Яровецкого. Стыд моментально затопил художника по самые уши и схлынул, как волна, стоило только подумать о том, что он собирался сделать. Инаев держал телефон в руке, глядя на количество пропущенных вызовов, и противоречия разрывали его изнутри на части. Он ведь знал, что Роман был сейчас неподалеку от нужной площадки, и мог позвонить ему, чтобы попросить о помощи. Если бы Дарий рассказал ему все в деталях, Яровецкий мог бы помешать трагедии случиться. Инаев ни секунды не сомневался, что следователь помог бы ему без лишних вопросов, оставив все свое недовольство какими бы то ни было недомолвками до лучших времен. Но в то же время… А вдруг что-то пойдет не так? Жизнь Яровецкого и без того обошлась ему слишком дорого, имел ли он право просить Романа рисковать ею ради другой?.. Дарию живо вспомнился один давний случай с Кристиной, и он тут же убрал телефон обратно в портфель.       В конце концов, это всегда была только его обязанность.       Художник твердо решил держаться своего решения, но спокойнее от этого ему отнюдь не стало. Чтобы не опоздать вконец пришлось взять такси, однако большую часть из оставшегося времени, к великой досаде Дария, все равно пришлось простоять в пробке. Когда же машина наконец выбралась из проблематичного участка, сидящий как на иголках художник попросил водителя прибавить скорость к пределам допустимой. Он поглядывал на часы едва ли не каждые пять минут и про себя молился, чтобы беспечность не вылезла ему боком. Нельзя потерять ребенка из-за такой ерунды как пробка: Дарий знал, что никогда не простит себя, если не сможет помешать аварии.       Инаев рассчитался с водителем заранее, и едва тот подъехал к уже знакомой остановке, тут же выскочил из машины и сломя голову бросился бежать в сторону дороги, за которой находилась детская площадка. Сердце бешено колотилось и стоило только заметить синий мяч на тротуаре, как его бросило в жар, а из головы вылетели все связные мысли. Дарий не видел и не слышал ничего вокруг себя: самым важным в тот момент было то, что мяч уже начал катиться в сторону проезжей части, а следом за ним из-за ограждения уже показался и ребенок. Инаев бежал так быстро, что не ощущал даже, касались ли его ноги земли, и не сводил взгляда с маленькой кудрявой фигурки, что так же стремительно неслась по склону вниз следом за синим беглецом.       Художник выскочил на дорогу, даже не поглядев по сторонам, и тут же услышал резкий визг шин, а следом ощутил сильный удар в бедро, от которого тут же упал на асфальт, больно ударившись коленями и счесав ладони. Портфель вылетел из рук, очки слетели с лица и мир вокруг закружился, а затем расплылся, став смазанным калейдоскопом из красок и теней. Где-то совсем рядом разразился громким плачем мальчонка, а Дарий тихо рассмеялся от облегчения, что в тот момент переполнило его.       — Господи боже, вы живы? Совсем с ума сошли — чего сломя голову бежали под колеса?! — сетовал рядом какой-то грузный мужчина — должно быть, водитель джипа. Он аккуратно помог ему сесть, а потом вручил Дарию очки и тот, будучи премного благодарным, надел их и с удивлением обнаружил вокруг себя небольшую взволнованную толпу.       — Все в порядке, не нужно медиков, я всего лишь ударился, ничего страшного, — впопыхах отвечал он с вежливой улыбкой на причитания встревоженных перехожих и водителя, а потом его взгляд упал на мяч, который прикатился к его ногам. Дарий неловко подобрал его и, слегка прихрамывая, направился к плачущему ребенку, к которому уже бежала и его крайне взволнованная мать.       — Вот, не плачь, все хорошо, — утешительно произнес он и передал игрушку мальчишке. Лицо того было уже полностью опухшим от слез и Дарий заметил у него содранную из-за падения коленку. Художник был чрезвычайно счастлив, что все закончилось таким пустяком и, как только мальчик забрал мяч, подобрал портфель и поковылял прочь, подальше от очевидцев происшествия, предложений помочь и остальных неудобных вопросов, на которые совершенно не хотелось отвечать. Ушибленное бедро болело адски, к тому же сильно саднили колени и содранные ладони, но он все шел вперед к ближайшей лавочке у супермаркета, стиснув зубы, и думал о том, что сам во всем виноват. Сколько раз за все прошедшие годы Дарий повторял себе, что нельзя быть беспечным, что обстоятельства порой складываются весьма коварным, непредсказуемым образом, что всего не предвидеть и не предугадать — и все равно оплошал, пошел на поводу у своего хорошего предчувствия, за что и поплатился. А ведь всех этих досадных синяков и ушибов можно было очень легко избежать… Еще один горький урок на будущее в копилку к прочим. Инаев пообещал себе, что запомнит его.       В какой-то момент левая нога вдруг предательски подвернулась: Дарий едва ли успел что-то сообразить, как вдруг кто-то крепко перехватил его под руку и помог удержать равновесие.       — Большое спасибо, — пробормотал он и, едва подняв глаза на подоспевшего на помощь неравнодушного прохожего, осекся на полуслове. Лицо у Яровецкого, который придержал его за локоть, было мрачнее тучи: губы упрямо сжаты, брови сердитыми стрелами сошлись у переносицы, а темные глаза, казалось, в любой момент могли просверлить дырки в черепе. Сердце Дария моментально ухнуло куда-то вниз, а стыд против воли затопил по самые уши. Он сразу же отвел взгляд и попытался выдернуть руку, но без особого успеха. Инаев ожидал, что Роман вот-вот разразится очередной гневной тирадой — выражение его лица было красноречивей некуда — но к его искреннему удивлению, тот лишь вздохнул и сказал негромко:       — Пойдем. Отвезу тебя в больницу.       — Не нужно в больницу, со мной все нормально, — машинально пробормотал Дарий. Яровецкий какой-то момент смотрел на него долгим нечитаемым взглядом, а затем покачал головой.       — Ладно. Тогда отвезу домой.       Дарий растерянно захлопал глазами, но на этот раз не стал спорить и просто дал себя отвести к красному внедорожнику, что стоял чуть поодаль, на стоянке супермаркета. Кое-как забравшись в салон, Инаев бросил на следователя украдкой изучающий взгляд: тот все еще казался разгневанным и мрачным, но вопреки своему обыкновению продолжал молчать и это пугало даже больше какой бы то ни было гневной выволочки.       — Посидишь здесь немного, хорошо? Я быстро: сейчас сбегаю в супермаркет и вернусь.       Дарий сдержанно кивнул и, когда Роман скрылся в здании, прикрыл глаза, непроизвольно морщась от боли. Он был уверен, что нога не сломана, просто сильно ушиблена, но утешало это мало. Если в понедельник опять придет хромым на работу с тростью, оценят это разве что студенты, а никак не Нина Сергеевна и остальные коллеги. Дария воротило от собственной лжи, но еще больше из-за того, что он совершенно ничего не мог с этим поделать…       Яровецкий вернулся минут через десять: по-прежнему крайне серьезный и не особо разговорчивый. Он молча завел машину, и когда та тронулась с места, Инаев бросил на детскую площадку последний взгляд, мысленно пожелав ребенку долгой счастливой жизни. И от всей души понадеялся на то, что больше никогда его не увидит.       В дороге они со следователем не разговаривали. У Дария это вызывало смешанные чувства: с одной стороны он был рад, что с него не требовали никаких объяснений и ничем не попрекали, с другой же, его необычайно напрягало молчание Яровецкого, который обычно никогда за неприятным словом в карман не лез. Такое затишье могло означать неминуемую бурю в скором времени, а у художника на еще одну эмоциональную встряску просто не было сил. Всю дорогу он провел глядя в окно, стискивая зубы и надеясь, что сможет удержать лицо во что бы то ни стало. Ведь самое страшное уже было позади и можно было выдохнуть с облегчением: он сумел спасти ребенка, а все остальное не так уж важно.       Спустя почти час Роман припарковался у дома Дария, а затем помог художнику выйти из машины и подняться на второй этаж. Все это время Инаев кожей ощущал, как нарастало напряжение от этого искусственного молчания, и ожидал, что плотину терпения Яровецкого прорвет, как только оба окажутся вне досягаемости чужих глаз и ушей. С какой-то внезапной тоской Дарий вспомнил об ужине, который обещал Кристине и мысленно поморщился: две гневных тирады в один день ему просто не вынести.       — Дальше я сам, спасибо, — сипло сказал художник, стоило ему только открыть дверь и переступить порог квартиры. Он повернулся к Яровецкому спиной, кое-как сняв ботинки, но все равно затылком ощущал на себе его пристально-прожигающий взгляд: похоже, бури все же не миновать…       — Знаешь, если бы ты соизволил взять трубку и объяснил мне, что делать, всего вот этого можно было избежать, — сердито произнес Роман, на что Дарий, упрямо пытавшийся самостоятельно дойти до ближайшего кухонного стула, только мученически вздохнул. — Я был возле той площадки едва ли не с самого утра, мне ничего не стоило не дать мячу выкатиться на дорогу, но, разумеется, тебе было гораздо интересней явиться в последний момент и сломя голову прыгнуть под колеса! Это же так практично и не капельки не смертельно!       Дарий вздохнул и присел, по-прежнему избегая смотреть на Романа. Тот шумно втянул носом воздух и покачал головой, продолжая беситься.       — Ты вообще в курсе, что не бессмертный, мм? Ты хоть знаешь, сколько народу гибнет в ДТП каждый день? Тебе так хочется стать частью этой печальной статистики? Потому что глядя на тебя и то, что ты вытворяешь, у меня складывается именно такое впечатление!       Дарий прикрыл глаза и выдохнул.       — Я делаю только то, что должен, — бесцветно ответил он. — И тебя это не касается.       — Надо же, какой гордый и самоотверженный! — саркастично рявкнул Роман и Дарий поднял на него затравленный взгляд исподлобья. — Не тебе решать, что меня касается, а что нет, как до тебя не дойдет? У меня, как и у любого человека на этой планете, есть право выбора! Мне решать, хочу я помочь или нет, рисковать мне головой или нет, потому что это только моя ответственность, мое право и только мне разгребать последствия своих поступков!       — А по-моему это ты никак не поймешь, — тихо ответил Дарий в противовес крикам Яровецкого, потому что повышать голос и спорить до хрипоты с ним не было никаких сил. — Мне не нужна жалость, не нужны ответные жесты. Все чего я хочу, так это чтобы люди, которым мне удалось помочь, прожили как можно дольше, чтобы радовались каждому новому дню, чтобы ценили этот второй шанс. Как предлагаешь мне жить, если однажды в попытках помочь, ненароком погубишь себя?       — Снова оправдания. Ты не можешь знать наверняка, что такое случится, — отмахнулся Яровецкий. — А вот что ты себя в могилу загонишь, если не будешь полагаться на других, это неоспоримый факт!       Дарий тихо фыркнул.       — Я столько лет справлялся сам. И дальше смогу.       Яровецкий открыл рот, чтобы что-то сказать, но подавился воздухом и закрыл. Дарий опустил глаза на свои слегка дрожащие пальцы, от всей души надеясь, что на этом неприятный разговор будет окончен. В ушибленных конечностях неприятно пульсировало, хотелось хотя бы на минутку прикрыть глаза и перевести дух, привести в порядок нервы и собственные мысли. Присутствие Романа тяготило его, словно темное удушливое облако.       Внезапно Яровецкий вдруг горько рассмеялся.       — Обалдеть, я сейчас вдруг понял кое-что, — негромко сказал следователь после того как приступ безрадостного веселья закончился. Дарий настороженно посмотрел на него. Роман покачал головой, и устало протер переносицу, по-прежнему невесело усмехаясь. — Когда я узнал твой секрет, больше всего остального меня поразила степень твоего равнодушия и даже какого-то необъяснимого пренебрежения к собственной жизни и судьбе. По идее, ты должен был волноваться о том, чтобы прожить как можно дольше, дабы спасти как можно больше людей — это вполне в твоем характере, однако… Тебе было будто плевать на себя и на то, что очередной сон может в конечном счете свести тебя в могилу. Сначала я подумал, что это что-то вроде защитной реакции на постоянный стресс, но теперь вижу, что все совсем не так, — следователь перевел на художника взгляд, полный сожаления и какого-то необъяснимого разочарования. — Правда в том, что тебе и в самом деле плевать на себя, ведь ты ходячий мертвец. В глубине души ты похоронил себя вместе со своими родителями, которых не смог спасти, и с тех пор живешь по инерции, одним днем. Поэтому у тебя нет инстинкта самосохранения, поэтому тебе совсем не страшно бросаться под колеса и совершать кучу других опасных для жизни вещей. Ты мертв. Мертв так давно, что все остальное помимо обязанности спасать незнакомцев, перестало иметь хоть какое-то значение. Тебе действительно не нужна ничья помощь, ведь все, чего ты хочешь на самом деле — это окончательно угробить себя, а я не могу просто смотреть на это, и тем более не буду в этом участвовать. Ты хотел, чтобы я оставил тебя в покое? Поздравляю, господин Инаев, ты своего добился. Делай что хочешь, — холодно бросил Яровецкий, стремительно развернулся и ушел, напоследок громко хлопнув дверью. Дарий остался сидеть в одиночестве, обескураженный и оглушенный, не в силах собрать разбегающиеся мысли в кучу. Руки все еще дрожали, а к горлу подкатил ком.       — Это не так, — едва слышным шепотом ответил он, да уже некому было услышать. — Ты не прав.