Дивный новый мир

Глава полностью посвящена Сансе. Санса Старк беспокойно металась во сне – ей снова снился тот же кошмар, что преследовал ее уже давно. Сначала это был хороший сон: ей снилось, как они – Робб, она сама, Арья, Бран и даже Рикон – бегут по летнему лесу, сначала на двух ногах, а потом легко опускаются на все четыре лапы, как это удобно, как привычно! Солнце греет их серые шкуры, они чуют ароматы прелой земли, травы, мха, чуют близкую добычу, бегут плечо к плечу. Санса радостно смеется, братья и сестра подхватывают ее смех, их белоснежные клыки сверкают, и все они рядом, все они вместе, все они – стая. Они выбегают на поляну и резко останавливаются, видя перед собой какую-то темную фигуру... С этого момента сон начинал превращаться в кошмар. Темная фигура перед ними выступала вперед, и Санса с ужасом понимала, что это – их леди-мать. Ее охватывало раскаяние. Мамочка, прости меня! – хотела она крикнуть, но лишь беззвучно раскрывала рот. Братья и Арья исчезали, а фигура матери зловеще надвигалась на нее, Санса видела перед собой ее страшный плащ, сотканный из рыбьей чешуи, подбитый головами мертвых лютоволков. Мать – или, скорее, ее призрак, – приближалась, а Сансу сковывало ледяное оцепенение, и она не могла пошевелиться от ужаса. Призрак матери подходил вплотную к Сансе, откидывал капюшон – и Санса видела мертвые глаза и перерезанное горло. В руках призрак держал какой-то сверток и протягивал его Сансе. Мамочка, не надо! – рыдала Санса, но слышала насмешливый голос Арьи: – Что же ты не берешь это, Санса? Ведь это твое! Санса с ужасом брала сверток из разлагающихся материнских рук, разворачивала его – и, холодея, обнаруживала, что в нем лежит мертвый младенец. Братья и Арья начинали насмешливо хохотать, выть, лаять, и тут Санса, усилием воли вырывая себя из кошмара, просыпалась вся в слезах, с громким криком. Снова этот сон. Санса чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, ей было тяжело дышать, рыдания душили ее. Она попыталась успокоиться, но никак не могла отделаться от преследовавших ее образов. Выпив воды, она чуть-чуть отдышалась и постаралась взять себя в руки. Может быть, мейстер Оллен еще не спит – можно пойти к нему и попросить хоть что-нибудь успокаивающее. Жаль, что ей не подходит способ, доступный любому мужчине – напиться до бесчувствия и заснуть без сновидений! Кажется, она отдала бы половину Винтерфелла за одну спокойную ночь без кошмаров. Судя по тому, как темно и тихо было в замке, стоял тот самый темный час перед рассветом, который тяжелее всего пережить. Санса вздохнула. Стоит ли звать мейстера Оллена? Пусть хоть он поспит. К тому же он снова начнет жалеть ее, спросит, что ей снилось… нет, лучше она просто попытается снова уснуть. Но при мысли о том, что ей вновь приснится ее мертвый ребенок, она не выдержала и все-таки заплакала, тихо и горько. *** Конечно, она понесла от Рамси… Она ведь была наполовину Талли, а леди и лорды Риверрана всегда славились своей плодовитостью. Это случилось почти сразу после того, как Русе Болтон приказал своему бастарду прекратить жестокие игры с Сансой. Тебе нужен от нее наследник, сказал он тогда, ты уже изувечил здесь одного наследника великого дома, – и Рамси с неохотой, но подчинился, и даже на какое-то время снял с ее ноги цепь. Санса вспоминала то время как один непрерывный, тягучий кошмар, которому не было конца. Прежний, жестокий Рамси, который пытал ее, бил, хлестал кнутом, прижигал и резал, был страшен. Новый, ласковый Рамси был воплощением ужаса. Санса боялась иногда даже дышать – настолько он пугал ее. – Моя милая женушка, – говорил он голосом, от которого у нее волосы вставали дыбом, – моя любимая, моя красавица-женушка, хорошо ли ты спала сегодня? Ах, как, должно быть, трудно уснуть, когда вспоминаешь, что сделали с твоей матерью и братом на Красной свадьбе! Но ничего, моя родная. Теперь мы вместе, и всё будет хорошо. Ведь будет, да, любовь моя? Моя, – тут его глаза наливались кровью, голос становился хриплым, и Санса вжималась в стену от ужаса, – ты моя, понимаешь??? – он замахивался, и Санса зажмуривалась, ожидая удара по лицу, но он вместо этого подчеркнуто нежно гладил ее по волосам. Он перестал бить ее кулаками, но вместо этого бил словами – насмешничал над ней, постоянно напоминал ей о том, что Винтерфелл теперь принадлежит Болтонам – «и особенно леди Болтон, самой прекрасной из всех благородных леди», спрашивал, сколько нужно собак, чтобы загрызть лютоволка, и каждый день придумывал множество новых способов запугать, унизить или оскорбить ее. Кроме того, он бешено ревновал – все-таки он был бастардом и не отличал простую вежливость и учтивость, подобающую леди из Великого дома, от интереса к противоположному полу. Стоило ей улыбнуться или просто заговорить с кем-то, как Рамси начинал звереть. Он ревновал ее даже к Теону – не забывая при этом напомнить и ему, и Сансе, что Теон больше не мужчина. От его прикосновений ей становилось дурно, ей постоянно словно бы не хватало воздуха, когда он был рядом. Если же его не было поблизости, она все время озиралась, словно пугливая птица, ожидая чего-то плохого, черты ее лица заострились от постоянного напряжения, она не могла ни есть, ни спать. Когда он брал ее – то грубо, то подчеркнуто нежно, – она боялась, что ее вывернет наизнанку от отвращения. Русе Болтон всё видел и всё прекрасно понимал, но лишь наблюдал за тем, как Санса постепенно превращается в собственную тень, а его безмозглая жирная жена искренне полагала, что Санса счастлива в браке. Когда однажды лунная кровь не пришла в срок, Санса не сразу поняла, что это значит. Она только чувствовала нарастающую усталость и постоянное головокружение, всё валилось из рук, постоянно тянуло в сон, и по утрам она не могла смотреть на еду. Когда Русе Болтон гордо объявил о том, что у Уолды должен родиться мальчик, Сансу словно обухом по голове ударили – она поняла, что происходит с ней на самом деле. Ее охватил страх, по сравнению с которым всё пережитое до того показалось детской игрой. Так страшно ей не было никогда – ни в Королевской Гавани, ни здесь, в захваченном врагами Винтерфелле. Она прекрасно понимала, что случится с ней после рождения ребенка Рамси – а значит, этот ребенок родиться не должен. Она пошла к мейстеру Уолкану… Старый трус начал отнекиваться и лопотать что-то о долге жены перед мужем, но Санса прервала его: – Мейстер Уолкан, вы прекрасно знаете, что Рамси убьет меня, как только я рожу его ребенка. Вы знаете, что он за чудовище. Дитя чудовища само станет чудовищем, разве вы этого хотите? – Нет, миледи, – почти прошептал мейстер. – Но что я могу? – Приготовьте мне лунный чай. – У меня нет необходимых трав, миледи. – Вздор! Мейстер Лювин много лет собирал травы для снадобий – неужели в его запасах ничего не осталось? – Я… я посмотрю, что можно сделать. Через пару дней он принес ей отвар. Санса поспешно взяла склянку из его дрожащих рук и торопливо выпила всё до капли, хотя питье было горьким и от него неприятно онемели губы. – Когда подействует? – слегка осипшим голосом спросила она Уолкана. – Через несколько дней, если я правильно рассчитал дозу, миледи. – Благодарю, мейстер Уолкан. Но он все-таки ошибся. В ту же ночь Санса проснулась от дикой пульсирующей боли, которая становилась все сильнее и сильнее – ее нутро будто горело в огне, а постель была багровой от крови. Если бы Рамси увидел это, то сразу бы всё понял, но он уехал на охоту, и это спасло ее. Как спасло и то, что за ее дверью был Теон, который услышал сдавленные стоны и бросился за мейстером. Когда тот примчался на зов, по его бледному лицу и крупным каплям пота на лбу Санса поняла, что случилось непоправимое. Уолкан засунул ей в рот кусок кожаного ремня, чтобы заглушить ее крики, и чтобы от боли она не откусила себе язык, и вместе с Теоном привязал ее за руки и за ноги к кровати, пока кровь хлестала из нее ручьем. То, что творил с ней Рамси, было лишь слабой тенью этой боли. После того, как все закончилось, Теон и мейстер Уолкан забрали окровавленные простыни, неумело вымыли пол и хотели уйти, но она взмолилась едва слышно: – Теон… – надсаженные связки болели, голос оставил ее. – Я больше не Теон! – испуганно прошептал он и добавил: – миледи. – Не… уходи… прошу… побудь… со мной… – и он остался, всю ночь утирая ее слезы, держа ее руку. Когда Рамси на следующий день вернулся с охоты, мейстер Уолкан сумел убедить его в том, что Санса серьезно простудилась и нуждается в отдыхе и лечении. Рамси было заподозрил что-то, но, увидев ее лицо и услышав ее хриплый голос, тут же сбежал и не приходил добрых пять дней – подобно большинству мужчин, он терпеть не мог больных и боялся мейстеров, а потому Санса получила долгожданную передышку. Испуганное выражение на лице мейстера Уолкана, то, как он избегал смотреть ей в глаза, лучше всяких слов сказало ей о том, что она и так поняла в ту ночь: больше детей у нее не будет. Санса восприняла это с чувством, очень похожим на облегчение: не нужно бояться, что она родит ребенка Рамси, не нужно высчитывать лунные дни, можно думать только о том, как убежать из Винтерфелла и отомстить Болтонам за все. О, она воздаст им полной мерой!.. Когда они с Теоном сбежали, ей стало некогда вспоминать о своем недуге, ведь шла война – она не верила в то, что сможет выжить, и не собиралась сдаваться врагам живой, и ничто уже не имело значения. Одним богам известно, как она удержалась от того, чтобы не выкрикнуть в лицо привязанному, окровавленному Рамси: я носила твоего ребенка, но убила этого монстра во чреве! Впрочем, Рамси тогда был уже немного занят – собаки начали трапезу. То, что Санса ощутила, когда наблюдала, как он корчится и орет, было великолепно. Должно быть, ее братья лютоволки чувствуют то же самое, когда загоняют жертву. Звериная яростная радость, поднявшаяся в ней тогда, стоила всех ее мук. *** Но после, когда война почти закончилась, она стала невольной свидетельницей того, как Сэм и Лилли прощались с Джоном. Наблюдая за ними, она вдруг обратила внимание на то, что Лилли словно бы пополнела, заметила тихий свет в ее глазах и то, как они с Сэмом смотрели друг на друга, как держались за руки – Джон смущенно улыбнулся чему-то, обняв Лилли, и Сэм начал что-то ему объяснять – и всё поняла. Милый толстый Сэм, кто бы мог подумать! Второй ребенок – и так скоро! «А моему ребенку было бы уже больше года», – эта мысль возникла словно ниоткуда. И стала первым шагом на пути в бездну. Какая глупость лезет в голову, просто нелепо, подумала тогда Санса. Думать о плоде Рамси как о ребенке – значит оскорблять саму суть материнства. Чудовище не родилось, и этому нужно радоваться. В любом случае, все давно в прошлом. Если бы она могла вернуться в то время, то снова сделала бы то, что сделала, и никогда не пожалела бы об этом! Об этом нечего и думать. Но дурные мысли, как известно, склонны цепляться к душе подобно сорным травам, и, раз попав в голову, начинают прорастать и множиться. Через несколько дней Санса подумала: интересно, кем бы сейчас считался ребенок Рамси – бастардом по имени Сноу или наследником Дредфорта? – и страшно разозлилась сама на себя. Это. Не. Имеет. Никакого. Значения. Это. Давно. В прошлом. Но сердцу не прикажешь. Она вдруг остро ощутила свое одиночество: Джон, Арья и Бран уехали. При ней осталась лишь Бриенна – верная, преданная Бриенна, дева Бриенна, которой она никогда не смогла бы открыться. Санса снова осталась одна – хозяйкой замка, леди Винтерфелла, у которой было множество забот и хлопот. Но эти заботы занимали руки и голову, а сердце и душа начали невыносимо болеть. Вопрос «а что, если?..» – о, какой это, оказывается, страшный вопрос! А что, если бы она не выпила лунный чай? А что, если бы ребенок родился? А что, если это была девочка? А что, если бы у нее оказались рыжие волосы Талли? А что, если бы она была похожа на нее, Сансу? Санса понимала, что это безумие, но ничего не могла с собой поделать. Она твердила себе, что выпускать в мир маленькое подобие Рамси Болтона было бы преступлением, что она была абсолютно права, когда избавилась от плода, что всё сложилось как нельзя лучше – но это было бесполезно. Ее душа словно плакала кровавыми слезами: у тебя больше не будет детей! Ты никогда не станешь матерью! Ты никогда не ощутишь движений в своем чреве, никогда не приложишь дитя к своей груди, не увидишь его первые шаги, его улыбку, не услышишь смех своего ребенка, не будешь с гордостью наблюдать за тем, как он растет! Никогда не заплетешь своей дочери косы и не поможешь своему сыну взобраться в седло! Ты убила существо, виновное лишь в том, что было зачато от Рамси. Ты убила беззащитное существо, которое наполовину было тобой. Ты убийца. *** С тех самых пор она потеряла сон. Лежа в темноте с открытыми глазами, она представляла себе, как мог бы выглядеть ее ребенок. Вот бы это была девочка. Она назвала бы ее Кейтилин в честь матери, или даже Арьей в честь сестры. У нее были бы длинные рыжие волосы и большие синие глазки, она была бы кроткой и послушной, Санса научила бы ее вышивать и шить платья, они бы смеялись и секретничали друг с другом, засыпали бы вместе, играли в куклы… А если бы родился мальчик, похожий на Рамси? У него были бы серые глаза и темные волосы Рамси, лицо Рамси, руки Рамси. Он стал бы для нее живым напоминанием о своем отце. Нет, нет, нет. Она все сделала правильно. Она все сделала правильно!!! Санса поняла, что не может больше выносить присутствия мейстера Уолкана. Старый дурак дал ей слишком сильное зелье, она прекрасно осознавала это, но не могла открыто обвинить его. Когда он, видимо, догадавшись об этом, пришел к ней с просьбой отпустить его в Цитадель – на небольшой отдых, как он тогда сказал, – она с облегчением согласилась и дала ему понять, что в Винтерфелл ему возвращаться не нужно. Мейстер хотел что-то сказать, но она взглядом остановила его, и он сразу же уехал – навсегда. Санса долго старалась обходиться совсем без мейстера, но это было невозможно, и она обратилась к Архимейстеру Цитадели с просьбой прислать ей кого-то взамен. Когда прибыл мейстер Оллен, она сразу почувствовала, что сможет доверять этому человеку – он был северянином, он был всегда верен Старкам, и все в его облике говорило о доброте и справедливости. Когда после долгого наблюдения за ним она все-таки решилась, то он не разочаровал ее. – Бедное дитя, – сказал он, окончив осматривать ее, и от жалости и нежности, прозвучавших в его голосе, она чуть не разрыдалась, – как же вы настрадались! Она смогла только кивнуть, не сводя с него вопрошающих глаз. – Моя королева, – откашлявшись, начал он, – я вижу по шрамам, которые у вас остались, через что вам пришлось пройти. Не откажитесь ответить на несколько вопросов. – Спрашивайте. – Вопрос первый: помните ли вы, как пили отвар, который дал вам мейстер Уолкан? – Да. – Не было ли вам тяжело его пить? Может быть, было ощущение онемения в горле или во рту? – Д-да… пожалуй, было, – припомнила Санса. Мейстер Оллен сделал какую-то пометку на пергаменте. – Вопрос второй: каким был характер боли? Тупая, острая, колющая, режущая? Жжение? Тянущая боль? – Пожалуй, жжение… – задумалась Санса. – Понятно. Третий вопрос: не простужались ли вы сразу после того? – Я… мы сбежали и переходили вброд реку, было очень холодно, на реке был лед… – Понятно, – мейстер Оллен все больше мрачнел. – И, конечно, вы не сразу попали в тепло, сидели после этого на снегу? В мокрой одежде? – Кажется, да. Мейстер Оллен снова сделал на пергаменте какую-то пометку и нахмурился. – Всё очень плохо, – утвердительно сказала ему Санса. Мейстер Оллен кивнул. – Пока – я подчеркиваю, только пока – всё действительно выглядит и звучит очень плохо. Мейстера Уолкана следовало бы не только лишить мейстерской цепи, но и высечь кнутом до полусмерти. Он перепутал похожие травы, да еще и ошибся с дозировкой. Вы в то время не худели? – Да, я не могла ничего есть, на мне висели все платья. – Тогда мне всё ясно. Что ж, – он взял склянку и принялся неторопливо смешивать какое-то зелье, – будем лечить. – Разве это можно вылечить? – с горечью спросила Санса. – Нельзя, – ответил он. – Но мы попробуем.