Дивный новый мир

I – Мира. Ты приехала, Мира. Здравствуй, – сказал ей Бран. Он сидел в зале Малого совета совершенно один, и стук их с Сансой каблуков по полу зала казался чуждым в той совершенной тишине, что его окружала. Сюда, в Твердыню Мейгора, не проникали никакие звуки. Его простое кресло на колесах было развернуто в сторону дверей, и он следил за тем, как они подходили к нему, сидя совершенно неподвижно, глядя на Миру и Сансу ничего не выражавшим взглядом. Мира почувствовала, что краснеет, и вцепилась в руку Сансы. Санса тихонько сжала ее мокрую от волнения ладошку, и у Миры к глазам подступили слезы. Как она могла считать Сансу холодной и неприветливой? Они скоро станут сестрами, и если бы не эта теплая рука, так ласково и нежно державшая ее руку, она бы, наверное, разрыдалась. Санса чуть погладила большим пальцем ее пальцы и отпустила ее. Мира посмотрела на своего будущего мужа. Бран стал совсем другим. В нем ничего не осталось от того Брана Старка, с которым они были за Стеной. Это был не только Трехглазый Ворон, это был король. Мира отрешенно подумала, что он не носит ни короны, ни украшений на одежде, потому что ему не нужно ни то, ни другое. Его отстраненное, безучастное лицо и холодный ясный голос говорят о нем всё. – Здравствуй, Бран, – ответила она, стараясь, чтобы голос не очень дрожал. – Я рад тебя видеть, – сказал он все тем же ничего не выражающим голосом. – Мне казалось, что мы больше никогда не встретимся, но ты здесь. – Да. Я здесь, – выдавила Мира и взглянула на Сансу. – Здравствуй, Санса, – перевел Бран взгляд на сестру. – Надеюсь, вы хорошо доехали? – Здравствуй, Бран, мы доехали так, как я и ожидала. То есть мы ехали долго и трудно. Я, наверно, оставлю вас, вам многое нужно обсудить, – Мира умоляюще посмотрела на нее, но Санса лишь слегка улыбнулась ей ободряющей улыбкой. – Благодарю, – ответил Бран. – К тому же, тебя ждет лорд Тирион. Санса выпрямилась и посмотрела ему прямо в глаза. – Кажется, я просила тебя, Брандон, чтобы ты не использовал свой дар в отношении меня. – Ты ошибаешься. Я не использовал свой дар. Это всего лишь догадка. Лорд Тирион сегодня встречал северян и наверняка захочет лично проводить тебя в твои покои, он много сил потратил на то, чтобы обставить их. Я дал тебе слово. Я держу его, и намерен держать его и впредь. Санса кивнула ему и повернулась к Мире. – Я приду к тебе вечером, Мира, и мы поговорим, – пообещала она. – До встречи, Бран. – До встречи, Санса. Когда Санса вышла из зала, Миру охватила паника. О чем она должна говорить с ним? Обсуждать с ним свадьбу казалось ей чем-то невероятным. Или он хочет поговорить о том, что будет после свадьбы? Об этом она боялась даже подумать – зная, как принято провожать жениха и невесту, она заранее стыдилась того, что произойдет. Она не вынесет, если их будут нести полураздетыми до самых дверей спальни… А после этого… Что будет после этого?.. – Тебе нет нужды бояться меня, Мира, – сказал вдруг Бран. – Я не мог и надеяться на то, что ты согласишься стать моей женой. Я думал, мне придется жениться на ком-то из Простора или из Западных Земель. – А теперь тебе придется жениться на мне, – с горечью сказала Мира. – Прошу тебя, присядь, – сказал Бран. Мира послушно села на самый дальний от него стул и опустила голову. – Я понимаю, что ты растеряна и напугана. Но я не хочу, чтобы ты боялась меня. Я хочу, чтобы ты была счастлива в то недолгое время, что нам отмерено. Мира вскинула на него глаза. – Сила древовидца иссякает быстрее, чем сила обычных людей, это плата за наш дар. Трехглазому Ворону необходимо стать частью чардрева. Ты всё видела сама, мне не нужно рассказывать тебе об этом. У меня еще есть немного времени, и я рад, что я проведу его с тобой. Мира невесело улыбнулась. – Это говорит Бран Старк или Трехглазый Ворон? – резко спросила она. – Я уже говорил тебе тогда, в Винтерфелле, что теперь я не совсем Брандон Старк. Но я помню, каково это – быть им. Мира, ты должна кое-что понять. Я не выбирал своего Предназначения, оно само выбрало меня. Если бы Брандон мог, то он охотно поменял бы свой дар на возможность ходить, стать рыцарем, сражаться на мечах или стрелять из лука, ездить верхом и бегать на своих собственных ногах – и не знать ничего ни о прошлом, ни о будущем. – Он пристально взглянул на Миру, чуть наклонив голову. – Если бы Брандон только мог, он всё на свете отдал бы за то, чтобы любить тебя всем сердцем и стать тебе настоящим мужем. Но я не совсем Брандон. – Но ты не совсем Брандон, – чуть слышным эхом повторила за ним Мира. – Я знаю, что ты любила Брандона Старка. Прошу тебя во имя этой любви: не ожесточай своего сердца. Когда для меня настанет срок слиться с чардревом, я уйду спокойно, зная, что ты не ненавидишь меня. – Я не ненавижу тебя, – прошептала Мира, и по ее лицу побежали соленые дорожки. Она не пыталась их стереть. Бран молча смотрел, как она плачет. II – Ваше величество! Прошу прощения, но с венчанием необходимо что-то решать! – серьезно сказал Давос. Тирион подавил зевок. – Мира хотела бы двойное венчание, раз это возможно, – ответил король. – Это не противоречит традициям Севера – бывали случаи, когда жених и невеста придерживались разной веры. Прошу вас, лорд Тирион, предупредите гостей и займитесь подготовкой. Думаю, что не все южане захотят поехать в лес, к тому же, это далеко от столицы, нужно сказать им, что присутствие на обеих церемониях не является обязательным. Лорд Давос, сир Бриенна, лорд Бронн, я надеюсь, что ваши разногласия остались в прошлом? – Конечно, – буркнул Бронн. – О чем разговор. – Ваше величество, если я не ошибаюсь, обряд венчания в богороще гораздо проще, чем обряд венчания в септе? – спросила Бриенна Тарт. – Да, но обмен плащами происходит так же, как в септе. Лорд Тирион, я слышал, что вы уже отдали распоряжения по поводу плащей? – Разумеется, ваше величество, они почти готовы. Желаете, чтобы у каждого из вас было по два плаща – один для богорощи, другой для септы, или ограничимся одним? – Одним, конечно. Мира также хотела бы носить корону, но не со львоящером Ридов, – Бронн с облегчением вздохнул. – Думаю, нужно что-то с лютоволком, но корона не должна напоминать корону Сансы. – Еще бы, – фыркнул Бронн. – Ладно хоть невеста понимает, что их львоящер – это просто тихий ужас какой-то... Сделаем мы ей корону, пусть не беспокоится, я там приказал привезти из Хайгардена некоторые драгоценные камни, пусть сама выберет, какие понравятся. Может хоть все забрать, мне не жалко. – С чего такая несвойственная вам щедрость, лорд Бронн? – подозрительно спросил Тирион. – А для чего они мне? – пожал плечами Бронн. – Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать. Я ведь не женат. Кому мне их дарить? Пусть украшают корону королевы, всё лучше, чем валяться в Хайгардене без дела, – тут Тирион с обидой вспомнил, как Санса отказалась от драгоценностей его матери, и помрачнел. Остальные еще что-то обсуждали, но он старался не слушать их. Санса холодна как лед, а чего еще ты ждал, карлик?.. Давным-давно пора смириться: для таких, как ты, есть шлюхи, любовь – это непозволительная роскошь. Когда-нибудь ему придется жениться, конечно, отец не хотел бы, чтобы Утес Кастерли остался без наследника. В Утесе должны быть Ланнистеры, а он последний из них – что ж, похоже, пришло время платить свои долги. Как странно, что в последние дни он постоянно вспоминает отца. И еще более странно, что это вызывает в нем такую душевную боль. Отец казнил бы его за убийство, которого он не совершал – хотел, конечно, но хотеть не значит сделать. Отец прекрасно знал, что Тирион не убивал маленького мерзавца, но для него это было неважно. Как будто он виноват в том, что родился таким. Как будто он виноват в том, что убил свою мать. Сначала убил мать, потом убил и отца. Не смог спасти брата и сестру. Он главный истребитель Ланнистеров. Он своими руками убил того, кем восхищался и на кого хотел походить, убил того, кого любил – да, любил, несмотря ни на что, и от которого хотел лишь одного – толики, крупицы, песчинки если не любви, то хотя бы понимания. «Куда все шлюхи отправляются». Хотел бы он знать, куда. Тирион понял, что не может припомнить, какой она была. Он вспомнил про нее совсем недавно – до того он думал лишь о Сансе, и, заказывая плащи для Брана и Миры, видел очами души своей, как мерзкий ублюдок Джоффри подшутил над ними обоими, забрав его скамеечку, на которую Тирион должен был встать, чтобы облечь Сансу плащом. «А был ли у меня плащ, когда я женился на Тише?» – вдруг подумал он... и обнаружил, что не может этого вспомнить, как ни пытается. Вряд ли, если учесть, что поженил их какой-то деревенский пьяный септон. Тирион вышел из лавки портного и медленно пошел к своим носилкам. Как она выглядела? Он с ужасом остановился и огляделся вокруг, словно не узнавая места, в котором оказался. В груди заныло. Его телохранители, забеспокоившись, подошли к нему, но он кивком показал, что всё в порядке. Минутная слабость. Сев в носилки, он закрыл глаза и попытался представить ее, но не смог – помнил лишь, что у нее были темные волосы… Какие у нее были глаза? Светлые или темные? Какие у нее были губы? Он не помнил. Он не помнил! Он помнил лишь свою боль, когда смотрел, как солдаты Ланнистеров вминают ее нежное, хрупкое тело в грубую постель, как из ее руки падают серебряные монеты и катятся по полу… Там была и его монета – золотая. Последняя. А он забыл ее лицо, хотя был уверен, что будет помнить его до смертного часа. Сколько лет прошло? Двадцать шесть? Двадцать семь? Теперь неважно. «Двадцать» означает, что прошла целая жизнь, в которой Тише не было места. Ей никогда не было места в его жизни, он понимал это теперь гораздо лучше, чем тогда, когда был наивным и восторженным мальчишкой, верившим в любовь. Нет, он никогда не совершит этой ошибки снова. Конечно, он не любит Сансу Старк. Он желал ее еще тогда, и, пожалуй, желает ее и сейчас – она стала взрослой, и ее ледяная красота не может не привлекать взоры, но это не любовь. Он вообще не способен на это, Шая была последней, кого он смог полюбить по-настоящему. Его сердце навеки застыло благодаря ей – что ж, это ведь так хорошо, не будет больше замирания сердца, не будет долгих ночей, полных страсти и нежности, не будет глупых прозвищ и шуток, понятных только двоим, которые так пошло и жалко звучат, когда повторяешь их не в постели… Не будет радости засыпать и просыпаться вместе, и видеть на соседней подушке сонное лицо женщины, за которую мог бы отдать жизнь – ничего не будет, ничего… Мать вашу, как же вы надоели, члены Малого совета!.. Опять они что-то спрашивают у него. О чем у них шла речь? Он так глубоко задумался, что всё пропустил. Бронн, видимо, догадался и повторил вопрос: – Как с комнатами для гостей, говорю? – Ох, знаешь ты, о чем спросить, лорд Бронн. С комнатами совсем плохо. Северяне и речные первыми приехали, им повезло, и для железнорожденных я покои заготовил, а вот те, кто едет из Простора, похоже, совсем в тесноте окажутся. Слушай, Бронн! Если ты ненадолго переедешь ко мне, то твои покои освободятся! Нам не привыкать. – Хорошая мысль, – одобрил Давос. – Подрик, не хочешь с нами? – спросил Бронн. – Тогда еще одни покои освободятся, они у тебя удобные, туда поселим Великого мейстера с семьей… кстати, где он? От Рогова Холма, конечно, ехать далеко, но не настолько же!.. – Жена Сэмвела Тарли очень больна, – ответил король. – Они едут медленно. – Жаль, – сказал Бронн. – Мне сегодня приснился проклятый Дрогон. О чем там так долго думает Сноу? Убить тварь поскорее, и покончим с этим. – Давай не будем начинать, – твердо сказал Тирион. – Дрогон, похоже, никуда пока не денется, так, ваше величество? – король кивнул. – У нас тут свадьба и гости по всему замку, которым некуда податься! Подрик, я не слышал твой ответ? – Конечно, я с вами! – Возьмите уж и меня заодно, – неожиданно сказал Давос. – Если не помешаю. – Слушай, Тирион, там под тобой в Девичьем склепе живет Клиган вдвоем с оруженосцем, может, к ним поселить Сноу и короля одичалых? – блеснул находчивостью Бронн. – Он все вместе за Стену ходили, почти родственники, можно сказать. Пару-тройку недель поживут вместе, а там разъедутся. До свадьбы не так много времени осталось, если уж мы потерпим, то им-то вообще должно быть без разницы, особенно Тормунду!.. – Ты прав, – медленно сказал Тирион. – Таким образом, у нас освободится целых пять комнат, поселим туда людей Арренов. А дорнийцам и гостиницы сойдут!.. III – Лилли, посмотри, какой пирог! Твой любимый, с малиной! Прошу тебя, съешь хотя бы кусочек! – Я не хочу. Я не голодна. – Ты совсем ничего не ела почти весь день! – Да?.. Я не помню. – Малыш плачет, и Сэмми спрашивает, придешь ли ты поцеловать его на ночь… Он истосковался, подойди к нему хоть ненадолго, пожалуйста!.. – Я слышу, что малыш плачет. Леди Мелесса возьмет его. Или Талла. Оставь меня, Сэм, я устала, – Лилли отвернулась к стене. Сэмвел Тарли был в отчаянии. После рождения Алестера она совсем ничего не ест, исхудала до прозрачности, и постоянно лежит на кровати лицом в стену. Она, кажется, совсем не любит малыша, даже не смотрит на него, никогда не подойдет к нему сама, не возьмет лишний раз на руки – если бы не кормилица, свекровь и золовка, ребенок так и лежал бы голодным и в мокрых пеленках, надрываясь от крика. Сэм проклинал свое решение уехать в Королевскую Гавань. Стать Великим мейстером, конечно, очень почетно, но пока он был там, с Лилли что-то случилось, и теперь он больше всего на свете боялся, что она умрет и оставит его одного. Он так надеялся, что поездка в столицу, на королевскую свадьбу, отвлечет ее от черных мыслей!.. Но вот они уже почти приехали, а Лилли все так же лежит на кровати, а когда они едут – не выходит из повозки и почти ничего не ест. Слава богам, что им попалась хоть одна гостиница, в которой были места! Завтра или послезавтра они будут в столице – может быть, он попросит сестру, чтобы она отвела Лилли в какую-нибудь лавку или хоть в септу, ведь в Староместе она почти не выходила из дому, и ей всё будет в новинку... Пусть купят украшения, ткани на платья, сладости, игрушки для малышей… Всё, что угодно, лишь бы она жила! Лишь бы не лежала так, пугая его и детей, лишь бы позволила ему любить ее, как и прежде… Как он мог подумать, что кто-то полюбит его самого – толстого, неуклюжего, некрасивого... Лилли была даром, которого он не заслужил, и он потерял ее – уехал в столицу, вместо того, чтобы быть с ней, даже к родам не поспел, и теперь она медленно тает у него на глазах, а он, со своей никчемной мейстерской цепью, бессилен что-либо сделать. Мать и сестра осуждают его. «Я так и знала, что от одичалой нельзя ждать ничего хорошего», – это словно бы огненными буквами горит на лбу у леди Мелессы, да и Талла уже устала. Они ничего ему не говорят, конечно, но по тому, как они смотрят на него и Лилли, всё понятно и без слов. Милый малыш Алестер, его чудный, прекрасный сынок, так похожий на него самого и так не похожий на старшего брата, бедный малыш, он не знает материнской ласки и тянется к бабушке и тетке, которые жалеют и балуют его сверх меры… Интересно, приехал ли уже Джон Сноу? Сэму так хотелось поговорить с Джоном – неважно, о чем, только бы отвлечься от мыслей о той, что была его счастьем и его болью. Он теперь постоянно чувствовал эту боль – он засыпал и просыпался с ней, она стала частью его самого, и он уже не помнил, каково это – жить без боли. Он отдал бы Рогов Холм и свою цепь, если бы это помогло вернуть прежнюю Лилли. IV Джон Сноу чувствовал, что понемногу сходит с ума. Когда от Брана пришло приглашение на свадьбу, то он так обрадовался за него, что у него и в мыслях не было, что можно не ехать в Королевскую Гавань. Теперь он хотел только одного: снова оказаться за Стеной, не знать ничего о Дрогоне и никогда не видеть столицу. Всё в ней кричало о том, что сделала Дейенерис. Он с ужасом увидел, проходя мимо с Тормундом, что теперь было на месте богорощи – видимо, у Тириона не доходили руки, и выжженная земля с торчащими кое-где останками деревьев одновременно и отталкивала, и притягивала взгляд. Джон знал, что это была одна из немногих южных богорощ – чардрева, должно быть, стояли здесь тысячи лет, задолго до того, как Эйгон Завоеватель пристал к берегу Черноводной. Теперь от них остался лишь пепел – как и от тех тысяч людей, что погибли тогда. Джон старался не выходить за ворота Красного Замка, но и замок был почти полностью разрушен. Строители, плотники и каменщики работали не покладая рук, но нельзя в одночасье воссоздать то, что строилось столетиями… и было разрушено за считанные часы. На стенах сохранились следы копоти, и иногда, проходя мимо какого-то здания, можно было заметить под тонким слоем побелки тени, которые некогда были живыми существами – там, где людей, прятавшихся у стен, настигало драконье пламя, оставались их смутные силуэты. Джона мутило от этого зрелища, он не мог смотреть на обгорелые остовы зданий, не мог видеть лица и руки, покрытые шрамами от ужасных ожогов, не мог спать, а вся еда отдавала дымом и гарью. Джон был благодарен Сансе за то, что она постоянно была рядом – когда они сидели за ужином, Санса старалась вовлечь его в ничего не значащий разговор, который он вынужден был поддерживать, и это немного отвлекало его от мыслей. Девушки Сансы, дочери северных лордов, бросали на него кокетливые взгляды – знали бы они, как боялся он этих взглядов!.. Он не может никого любить, он больше никогда на это не осмелится. А если и осмелится, то вырвет любовь из своего сердца – лучше так, чем видеть, как погибает его возлюбленная, лучше всю жизнь прожить в одиночестве, чем вновь испытывать те муки, которые выпали на его долю. Пребывание на Севере, за Стеной, где каждый день был борьбой за жизнь, почти исцелило его – наконец-то он больше не видел ее глаз каждую ночь. Ему начали сниться сны, в которых он был Призраком и бежал по заснеженному лесу, по следам стаи Робба, но не мог присоединиться к своим братьям и сестрам, ведь он никогда не был одним из них… Он был счастлив увидеть их хотя бы так, и просыпался с улыбкой… но тут же вспоминал, что это был лишь сон, и что ни Робба, ни Рикона уже нет в живых. Если бы не Тормунд – весельчак и балагур Тормунд, которого никто не воспринимал всерьез, пока не видел его в бою, Тормунд, который столько времени спасал его одним своим присутствием от темной бездны, в которую он почти погрузился, – Джон, наверно, просто однажды сел бы под деревом и постарался поскорее заснуть, чтобы больше не просыпаться. Говорят, это самая легкая смерть. Которой он не заслуживает. Когда они прибыли в Королевскую Гавань, Джон понял, что не может ехать в свите Сансы, а прятаться в повозке от тех, кто будет проклинать его, казалось ему недостойным. Хорошо, что Тормунд заметил Клигана и решил подойти к нему – Джон не хотел проезжать по улицам вместе с северянами и речными лордами, и они, оставив коней Эдмуру, медленно пошли по улицам. Лучше бы он ехал в повозке. Видеть эти разрушения было невыносимо. Видеть шрамы от ожогов на лицах и руках прохожих было невыносимо. «Это моя вина, – стучало в висках. – Я должен был остановить ее. Любой ценой. Это я виноват. Это я виноват». Но самое ужасное ждало его недалеко от подножия Холма Эйгона, где горожане устроили что-то вроде небольшого алтаря. Увидев, что среди немудрящих букетиков и свечей лежат обгорелые игрушки, Джон остановился, как вкопанный. – Да не обращай ты внимания, Сноу, – буркнул вдруг Клиган. – Тут кругом такая хрень. Пошли, сил нет уже! Полдня тащимся! Джон с трудом заставил себя пойти за ним и громогласным Тормундом, которому неожиданно очень понравилось в столице, и который не хотел уходить с улиц, всё порываясь посмотреть еще на что-нибудь. В Красном замке их встретили и проводили в какие-то комнаты, и Тормунд сразу же завалился на кровать и захрапел. Джон не знал, что делать, а спать посреди дня ему не хотелось, и он решил выйти из комнат и пройтись по Красному замку, ведь он ни разу в нем не был. Былое величие крепости, строительство которой начал еще его великий тезка – интересно, его мать хотела, чтобы его звали в честь Эйгона Завоеватели или Эйгона-Дракона? – видно было и теперь, когда от замка почти ничего не осталось. Джон понял, что Красный замок был просто громаден, и даже Винтерфелл показался бы маленьким на его фоне. Он стоял во дворе в тени и наблюдал за тем, как по двору бегают слуги, как проходят солдаты и гвардейцы, смотрел на каменщиков и строителей – жизнь упорно пробивалась сквозь смерть, разрушения и хаос, несмотря ни на что. А ему кажется, что он уже давно умер… Лучше бы он умер. *** Выходя из зала Малого совета, Джон думал лишь об одном: я должен был догадаться. Я должен был понять, что Тирион ни за что не написал бы мне просто так. Я должен был быть готов к этому, но я не готов! Они все будут ждать от меня ответа, а я не знаю, что им сказать! Он выторговал себе небольшую отсрочку, но после, когда приедет Сэм, ему придется отвечать перед советом и Браном. Что он может им ответить? По-прежнему ничего. Как можно победить дракона? Как можно победить пугающе разумное существо, которое уничтожило целый город, и которому теперь есть что защищать ценой собственной жизни? Даже кошка становится грозным зверем, если кто-то угрожает ее котятам, а уж дракон… Это невозможно, он так им и скажет. Впервые в жизни он понял, что должен чувствовать дезертир, покидающий поле боя: дело совсем не в страхе смерти, хотя и он силен, дело в этой безысходности, что парализует волю и заставляет думать лишь об одном: бежать! Спрятаться! Не видеть и не слышать! Даже во время Битвы Бастардов у него не было этого чувства – он тогда просто приготовился умереть, и подумал мельком, что еще успеет догнать Рикона и взять его за руку, чтобы брату не было так страшно одному, когда они окажутся там, где окажутся. А сейчас его душил липкий страх, от которого некуда было деваться. По ночам ему снился Дрогон, который смотрел на него своими янтарными глазами, и в этих глазах Джон ясно видел смерть. Она не пугала его, но он понимал, что эта жертва окажется напрасной. Даже если он геройски погибнет, пытаясь отобрать у Дрогона яйца и убить его (он не мог думать о драконе «она», как ни старался), это ничего не решит. Впервые в жизни он был близок к тому, чтобы сбежать, куда глаза глядят. Джон даже обрадовался, когда их с Тормундом переселили к Клигану и его оруженосцу: бесконечные стычки Тормунда с Клиганом не могли не вызывать улыбку, а Эдмунд ему очень понравился – он немного напоминал самого Джона в этом возрасте. Понятно, что Клигана страшно бесило их с Тормундом присутствие, а вот самому Джону неожиданно стало легче – наблюдая за перепалками Тормунда и Клигана, он мог хоть ненадолго отвлечься. Лежа ночью без сна – рядом с храпящим Тормундом уснуть было почти невозможно, ведь сейчас Джон не уставал так, как за Стеной, – он думал о том, как странно всё переплелось в его жизни. Он вспоминал Ночной Дозор и Винтерфелл, как давний, полузабытый сон – неужели он когда-то был Лордом-командующим Ночного Дозора? Неужели когда-то он обнимал Игритт? Неужели он и вправду умер, а потом возродился к жизни? Он с трудом верил в это – казалось, что это было не с ним, а с кем-то другим, и что он просто прочитал обо всем этом в какой-то старой книге. Когда наконец приехал верный, такой привычный и надежный Сэм, Джон думал, что Сэм сможет помочь ему справиться с его болью. Но у Сэма была своя боль. – Она любит ребенка Крастера, а моего не любит, потому что он похож на меня, – еле говорил Сэм, с трудом выталкивая из себя слова. – Меня нельзя любить. Она просто из жалости была со мной. Ей нужно было убежать от него, и тут я подвернулся. – Сэм, что ты говоришь?! Лилли любит тебя, ты дал ей всё! Ты спас ее! – Да, – на Сэма было невозможно смотреть. – Я дал ей всё, но зачем ей это, когда рядом такой, как я?.. Сэм Смертоносный!.. – он усмехнулся, как будто всхлипнул. – Ничтожество, каким был, таким и остался!.. – Сэм, ты не прав. Кого и любить, как не тебя! Ты же… да ты же весь из достоинств, ты добрый, умный, верный, щедрый и милосердный! – А еще я жирный и некрасивый. Она не может даже смотреть на меня, и на Алестера тоже. Он почти не знает ее, с ним возятся мать и Талла, да еще кормилица. И ты знаешь, Джон… – Сэм нерешительно посмотрел на Джона, – по-моему, мать начала о чем-то догадываться, Алестер так не похож на Сэмми… Джон не знал, что ему сказать, и даже не попытался заикнуться о Дрогоне. Видимо, это его судьба – всё и всегда решать самому. Его судьба – вечное одиночество. Что ж, так тому и быть. *** В последнее время у Джона появилось смутное ощущение, что Тормунд и Клиган что-то затевают, да и Эдмунд стал подозрительно часто отлучаться из комнат. Джон, погруженный в свои мысли, не обращал на них особого внимания – не ругаются больше, и ладно, – и ничего не заподозрил, когда Клиган в предпоследний вечер перед свадьбой вдруг пробурчал: – Ты, это, Сноу… там тебя сестра вроде искала. Сходи, может, узнай, что она хотела? Джон немного удивился – это было не очень похоже на Сансу, но покорно вышел из Девичьего склепа и зашагал в сторону Кухонного замка. Путь показался ему неблизким – нужно было пройти через весь замок, к тому же его остановил Эдмур, который неожиданно набросился на него с вопросом о том, когда и с кем Джон поедет обратно: Эдмуру не терпелось поскорее вернуться домой, поскольку леди Рослин должна была вот-вот родить. Джона так растрогало и удивило то, что Эдмур, завидев его, крикнул: «Эй, племяш!», что он не мог не остановиться и не поговорить с ним, хотя уже начинало темнеть. Придя к покоям Сансы, он кивнул охранникам – один был из людей Эдмура, другой северянин – и те, переглянувшись, поклонились ему и осторожно постучали в дверь. Санса открыла. – Джон? – удивилась она. – Что-то случилось? Почему ты так поздно? – Мне сказали, что ты меня искала, – чувствуя себя глупо, ответил Джон. Санса чуть нахмурилась, но открыла дверь пошире. – Проходи, конечно. Хорошо, что ты пришел, нам нужно поговорить. – Ох, Санса… – чуть не застонал Джон. – Знала бы ты, как я не люблю эти слова!.. Еле-еле сбежав от нее («Объясни мне, что с тобой творится? Нет, но я хочу знать! Как это – ничего? Как будто я не вижу!» и всё в таком духе), Джон медленно побрел в свои комнаты. Зачем Клиган сказал, что Санса его искала? Она так удивилась, когда он пришел к ней чуть ли не посреди ночи! Может, он ошибся, и она искала его в другой день? Ладно, завтра спросит, а если не спросит, так и неважно, до свадьбы всего день – а там ему придется отвечать перед Браном и Малым советом. Он осторожно, стараясь не шуметь, открыл дверь и вошел в комнату на цыпочках, чтобы никого не разбудить: судя по тишине, Тормунд, Сандор и Эдмунд уже легли спать, и он не хотел их будить – никто из них не высыпается, пусть отдыхают. Войдя, он остолбенел. В комнате никого не было. Свечи в подсвечниках уже догорали, а кругом были следы спешки: разбросанная одежда, упавший бокал, на столе множество каких-то маленьких бутылочек из темного стекла, какие-то грязные полосы змеились по полу, а в углу кучей громоздились доспехи Эдмунда и Клигана. При этом кровать Клигана чуть ли не сверкала чистотой и была так красиво застелена, что это даже бросалось в глаза. Джон недоуменно огляделся. Куда они могли пойти все втроем ночью? На дворе такая темень, хоть глаз выколи, он еле дошел сюда! Ничего не понятно. Джон решил, что это их дело – в конце концов, ну пошли и пошли куда-то, может, их тоже кто-то позвал – и устало сел на свою кровать. Тут ему в глаза бросились мечи. Все три меча – тонкий и острый меч Эдмунда, немного похожий на Иглу, которую сам Джон когда-то подарил Арье, огромный меч Сандора и невзрачный, но грозный меч Тормунда – были небрежно брошены рядом с креслами. Джон почувствовал, как у него по спине побежали противные мурашки. Они ушли ночью, безоружные и без доспехов. Куда они могли отправиться? Если бы ушел кто-то один, это было бы понятно, но нет даже Эдмунда. Джон встал и заходил по комнате, не в силах оставаться на месте – его начала грызть нешуточная тревога. Он вновь бросил взгляд на непривычно чистую постель Клигана – и его затрясло. Тормунд, который теперь почти не говорит о Бриенне Тарт! Мрачный, злобный и недовольный Сандор, который стал еще злее в последние дни, и бросает на Тормунда убийственные взгляды! Вечно отсутствующий Эдмунд, который прибегает в комнаты с таким сияющим видом, как будто его должен наградить сам король! То, как они замолкают, когда он входит в комнату, то, как они явно к чему-то готовятся, причем Клиган всё мрачнеет, а Тормунд ходит, как бойцовый петух, и глаза у него горят огнем! Нет, не может быть, они никогда бы на это не пошли, потрясенно думал Джон, но в глубине души уже знал, что его догадка верна. Они собираются похитить Бриенну Тарт по обычаю одичалых. Заводила у них, конечно, Тормунд, он каким-то образом смог уговорить Сандора, хотя и с трудом, а Эдмунд добывает сведения. Джон не мог не отдать должное их предусмотрительности: если они ухитрятся продержать Бриенну у себя до послезавтра, то никто ничего не заметит, ведь с этим двойным венчанием начнется такая неразбериха, что ее отсутствие никого не взволнует. Но как же быть? Сидеть здесь и ждать их? Невозможно! Нужно вернуть их, немедленно, может быть, они еще не дошли дотуда? Может, еще не поздно их остановить? Джон выбежал из комнаты и бросился к Башне Белого Меча. Только бы успеть, думал он. Только бы успеть.