Дивный новый мир

I Мейстер Оллен устало потер лоб и отложил перо. На сегодня хватит, пожалуй: глаза очень устали, и рука тоже – последняя строчка вышла немного неровной. Мейстер Оллен всегда стремился к совершенству, и любое отклонение от заведенного порядка вызывало у него смутное недовольство собой и окружающими. Он обвел глазами свою комнату. Аскетичное, строгое помещение, в котором не было места ни одному лишнему предмету, прекрасно соответствовало его стремлению: пузырьки с лекарствами расставлены не только по содержимому, но и по размеру, книги на полках выровнены и сгруппированы по темам, на столе идеальный порядок… Почему же на душе так неспокойно и тревожно? Конечно, он знает причину, и это столь недостойно, что он совершенно вышел из равновесия и до сих пор не может прийти в себя. По ряду признаков он догадался, что сегодня ночью наконец свершится то, чего он со страхом и тоской ожидает уже, кажется, больше двух лет. Или не двух? Неважно, он ждет этого уже достаточно долго. Он живо вспомнил свое потрясение, когда впервые увидел его: наивное летнее дитя, с горькой усмешкой подумал он тогда про самого себя, ты ожидал молодого красавца? Опомнись! Молодых красавцев убили, остались лишь те, кто умеет сражаться не на жизнь, а на смерть, матерые старые волки… то есть матерые старые псы... Но чтобы такое… нет, это уже слишком. Сколько же ему лет, с неприязнью думал мейстер Оллен, наблюдая за тем, как этот огромный воин, больше похожий на медведя – кто дал ему прозвище Пес? этот человек вообще видел собак когда-нибудь?.. – без малейшего усилия вынимает ее величество из седла. Как она на него смотрит!.. Бедная девочка насмерть влюблена в это чудовище – обожженное, хромое, да еще и с подозрительной обтрепанной перчаткой на одной руке… еще и нескольких пальцев нет? Да, похоже на то. Боги. Нет, не такого он ждал. Он был настолько потрясен видом потенциального принца-консорта Севера, что не удержался от замечаний, и потом долго корил себя за неподобающую несдержанность. Ее величество, разумеется, сделала вид, что ничего не понимает, но мейстер Оллен видел, как она чуть покраснела и нахмурилась. Да, он не ошибся – впрочем, это не новость: в таких вещах он никогда не ошибался. Что касается этого… человека, то его чувства к ней видно за несколько миль – он, в отличие от ее величества, даже не пытается их скрыть, да и не способен на это, судя по всему. Неотесанный мужлан. Мейстер Оллен заглянул в книги и невольно прикрыл глаза рукой: ну это же надо! Знаменосцем Старков, правивших Севером восемь тысяч лет, станет внук безродного псаря, южанин, да еще и родом из Западных земель – разве оттуда может быть что доброе?.. Родной брат этого монстра Григора Клигана – да горит он в пекле вечно! – бывший слуга Ланнистеров, заклятых врагов ее величества и ее семьи, человек, явно не умеющий не то что держать перо, но и разговаривать связно: что он там вечно бурчит себе под нос?.. Невоспитанный до предела, даже вести себя за столом не умеет – хватает руками, рубает, как вахлак, смотреть невозможно! Да еще и пьяница, судя по всему – но этим и лорд Тирион грешит… Нет, нет, совсем не такого ожидал мейстер Оллен для своей красавицы королевы… Мейстер Оллен постоянно наблюдал за ним, пока он был здесь. Да, силы и выносливости у него не отнять, он способен сражаться даже вслепую – это невольно вызвало у мейстера Оллена, никогда не державшего в руке ни меча, ни даже лука со стрелами, приступ чего-то похожего на уважение. Но грубость и резкость – как он разговаривает со своим оруженосцем!.. а ведь мальчик явно из хорошего рода! – не могли не отвратить его. Даже в его замке должен же был быть мейстер, неужели он ничему его не научил? – думал мейстер Оллен. Он совершенно, совершенно не подходит ей!.. Впрочем, об этом можно было не беспокоиться. Ее величество никогда и ни при каких обстоятельствах не даст ему повода думать, что у него есть надежда на что-то большее. После того, через что ей пришлось пройти, она просто-напросто не сможет отдаться ни одному мужчине. Мейстера Оллена потрясли ее шрамы – он, считавший себя бывалым мейстером, гордившийся тем, что даже в период обучения в Цитадели, когда ученики режут мертвые тела под присмотром старших мейстеров, ни разу не упал в обморок, не забился в припадке и не исторг из себя обед, почувствовал, что его замутило, когда увидел, во что превратил ее нежное тело Рамси Болтон. Он отдал бы свою цепь и свою жизнь, лишь бы этого никогда не произошло с ней… Мейстер Оллен вздохнул, вспоминая… Это так нелепо и странно, так больно и неожиданно – ему казалось, что все мейстеры надежно защищены от подобных чувств тем, что видят своих господ в самых неприглядных видах. Не зря говорят, что мейстеры – главные люди замка: они знают столько интимных тайн своих хозяев, что в случае нападения врагов просто обязаны приготовиться к пыткам… или к смерти от собственной руки. Но вот поди ж ты – в его-то возрасте, с его-то опытом… просто позор и непотребство, что сказали бы в Цитадели?.. Это совершенно, совершенно неправильно, это нарушает мировой порядок… и его собственное душевное равновесие, которое мейстер Оллен ценил превыше всего. По правилам, он должен был немедленно покинуть Винтерфелл: Цитадель смотрела сквозь пальцы на влюбленности мейстеров, особенно молодых и неопытных, если они находили в себе силы вернуться и признаться в истинной причине, по которой больше не могут нести служение – и грозно и жестоко карала тех, кто думал, что сможет избежать ее всевидящего ока. Но ему служил защитой и оправданием его преклонный возраст: вряд ли кто-то в Цитадели поверит в то, что мужчина на седьмом десятке лет полюбил хозяйку замка, в который его направили… В его чувстве к ее величеству, конечно, было больше отцовского: он, лишенный возможности иметь детей, гордился ею, как собственной дочерью, восхищался ею, болел за нее душой, радовался ее победам и оплакивал ее поражения – она вела войну сама с собой, и он ничем не мог ей помочь… Он не желал ее – для него время борения плоти и темных снов давным-давно прошло – но она так глубоко проникла в его душу, что он уже не представлял своей жизни без нее. А она любит этого… человека. *** В последующие луны, с болью глядя, как она тает прямо у него на глазах, он много раз грешил, призывая на голову этого человека самые страшные проклятия. Ее величество не делилась с ним своей болью, но он всё равно ощущал ее как свою собственную, и был бессилен помочь ей: чего стоили его отвары и порошки, когда у нее болела душа?.. Он, как мог, пытался утешить ее, но ничего не помогало. Когда она перестала принимать пищу, он сначала решил, что это временно – она тогда недомогала из-за легкой простуды, и отсутствие аппетита не насторожило его, он прекрасно знал, что больные обычно не голодны. Но простуда прошла, а аппетит не вернулся. Мейстер Оллен испробовал все доступные средства, не в силах видеть, как она худеет и бледнеет на глазах. Ах, чтоб вы провалились в пекло, лорд Последнего Очага, думал он, стараясь подсунуть ее величеству самые свежие булочки, нежнейшее мясо и тающий на языке сыр. Будьте вы прокляты за свое молчание – ни одного письма, ни единой весточки, ни разу не заехал в Винтерфелл, даже когда проезжал мимо – думает, что мейстер Оллен не в курсе его передвижений? Мейстер Оллен прекрасно знал о его попойках у Уайтхиллов в Вершине и у Форрестеров в Железном Холме: по слухам, хозяин Последнего Очага сдружился со старшим сыном лорда Грегора, Родриком Разоренным, который принял на себя обязанности лорда Железного Холма на время отсутствия отца – они с лордом Клиганом, как-никак, почти ровесники... От Железного Холма до Винтерфелла рукой подать, можно доехать за день. Но он ни разу не появился у ее величества, и мейстер Оллен готов был лично задушить его за это, каждое утро видя следы бессонной ночи на прекрасном лице ее величества. Нельзя не признать, конечно, что лорд Последнего Очага сильно изменился: эти перемены были столь явными и значительными, что сразу бросились в глаза мейстеру Оллену. Да, пожалуй, такого еще можно если не принять, то хотя бы смириться с ним – кажется, в его замке появился знающий свое дело мейстер. Если он и дальше будет обучать его, то через пару десятков лет лорд Последнего Очага сможет поддерживать беседу на должном уровне… Понимая, к чему идет дело, мейстер Оллен, скрепя сердце, решил поспособствовать тому, что неизбежно должно было произойти: лучше уж пусть это случится сейчас, чем неизвестно когда, ведь иначе он еще много лет будет ходить и молча пожирать ее глазами, не решаясь сказать то, что хочет сказать! Пусть лучше бедная девочка… останется с ним наедине. Может быть, у нее сразу всё пройдет, и она поймет, что он ей совсем не пара… А если ей… понравится, то так тому и быть. Только бы он не обидел ее… Остальное можно простить. II Сир Бриенна Тарт, по обыкновению, находилась в покоях Лорда-командующего Королевской Гвардии, глядя в окно и размышляя. Ее прежние покои занимал теперь один из гвардейцев, молодой Саймон Стонтон, а ей наконец-то достались комнаты на самом верху Башни Белого Меча… прежние покои сира Барристана Селми… и сира Джейме Ланнистера. Покои эти, заново отремонтированные, с трудом восстановленные, были всё равно что новыми, в них ничего не напоминало о прежних хозяевах, да и не могло напоминать, ведь Башня Белого Меча была наполовину разрушена Дрогоном. Сейчас это были просто комнаты с побеленными стенами и висящими на них стягами – Бриенна разрешила всем своим подопечным повесить у нее стяги их домов. Там был и стяг Тартов – поле, разделённое на четыре части, выкрашенные в розовый и лазурный, с размещёнными жёлтыми солнцами на розовом и белыми полумесяцами на лазурном – о, как же долго учила она в детстве это сложное описание!.. Лорд Сельвин, оставшийся сначала без наследника, а потом потерявший еще и двух дочерей, был неумолим: единственный его отпрыск, пусть и девочка, должен досконально знать всё, что полагается знать лорду Закатного… Она обвела глазами комнату. Здесь не было зеркал – они ей ни к чему. Что она может увидеть в них? Стареющую, некрасивую, несчастную, одинокую женщину, пустоцвет – не смогла родить ребенка даже от того, кого любила больше жизни, за кого готова была умереть… Женщину, которая уже не похожа на женщину… но и на мужчину тоже. Бесполое, отвратительное существо, даже ее мальчики-гвардейцы поначалу путались и краснели, не зная, как лучше к ней обращаться – Леди-командующая или все-таки Лорд?.. Она относится к ним, как к собственным сыновьям, ведь они так молоды… как к сыновьям, которых у нее никогда не будет. Интересно, если бы я все-таки понесла от Джейме, принял бы меня отец? Он не слишком дорого оценил мою жизнь – всего в триста драконов… Должно быть, если бы он узнал, что блудная дочь еще и обесчещена и носит под сердцем бастарда, эта сумма сократилась бы на двести девяносто девять монет… Но этого так и не произошло – всего нескольких жарких и темных ночей оказалось недостаточно… Сир Бриенна привычно одернула себя. Ни к чему это. Ни к чему вспоминать. Ни к чему представлять, как всё могло бы быть – зачем снова ворошить эти угли давно прогоревшего очага? – …Натоплено у вас тут! – сир Джейме, неожиданно придя в ее комнату с кувшином дорнийского, ни с того ни с сего начинает раздеваться, а она, не зная, что ответить, что-то бормочет про то, что на Севере нужно всегда поддерживать огонь. Сир Джейме вдруг заговаривает о Тормунде, и Бриенна, с замирающим сердцем, решается: – Вы как будто ревнуете… Сир Джейме коротко кивает и отвечает с непонятным для нее выражением лица – словно у него болят зубы: – Похоже, ревную, – и у Бриенны, которая потрясенно смотрит на него, сердце стучит еще сильнее, чем до того. Сир Джейме, вновь начиная бормотать про то, что у нее в комнате слишком жарко, пытается снять рубашку, но не может справиться с завязками, ведь у него только одна рука, и то левая… он яростно дергает веревки, и Бриенна, не выдерживая, начинает помогать ему, а он вдруг тянется к завязкам на ее собственной рубашке, и она испуганно отстраняется. Он все-таки пришел для этого? – в смятении думает она. Нет, не может быть… Но он говорит: – Я снимаю с вас рубашку, – в глазах страх и решимость, неужели он боится, что она оттолкнет его?.. – Я никогда не спал с рыцарем, – пытается он сгладить нарастающую неловкость, и Бриенна бросается, как в омут: – Я никогда ни с кем не спала, – прекрасно понимая, что он и так это знает… А потом он закрывает ей рот поцелуем, жадно впивается в ее губы, как будто сражается с ней… как будто любит ее… Всего несколько дней и ночей – такова была ее награда. Дней, полных тайных взглядов, и ночей, полных тайных прикосновений: она думала, что это всегда больно, но оказалось, что нет. А может быть, это из-за того, что она не совсем женщина: тело ее было так натружено, она побывала в стольких боях, что эту боль она почти не почувствовала… И это ужасное пробуждение: она обнаруживает, что его нет рядом… бежит, накинув на себя первую попавшуюся одежду, выходит во двор – и сердце падает куда-то вниз: он уже седлает своего коня. И Бриенна делает то, на что считала себя совершенно неспособной: впервые в жизни начинает умолять… впервые в жизни плачет, понимая, насколько уродливой выглядит в этот момент, еще уродливее, чем обычно… Но что значили ее слезы в сравнении с могуществом Серсеи? Даже в момент прощания он вспоминал лишь ее, думал лишь о ней, говорил лишь о ней… Уже гораздо позже она поняла, что он сделал на самом деле: он постарался ударить ее как можно больнее, чтобы она считала его мерзавцем, чтобы она закалила свою боль в пламени гнева и не оплакивала его… Но он не учел лишь одного: она не могла перестать любить его, как ни старалась… Хоть и понимала, что он всего лишь снизошел до нее – глупо надеялась до конца… до самого конца… Бриенна Тарт вздохнула. Кто сказал, что время лечит? Ничего подобного: время не лечит, оно неумолимо и беспощадно. Со временем старая боль лишь немного притупляется, но никуда не исчезает. А когда эту рану еще и вскрывают неожиданно, то это становится настоящей пыткой… ...Она приходит к себе в покои, валясь с ног от усталости. Подготовка к свадьбе вымотала ее, но это приятные хлопоты: ей очень хочется, чтобы всё прошло как можно лучше, и лорд Давос, единственный в Малом совете, понимает ее – он и сам испытывает те же чувства… Он неловко, смущаясь и почти краснея, признался ей, что давно не получал такого удовольствия – ведь он, как и она сама, знал в жизни только одно: битвы… Она мельком глядит на стол и видит, что кто-то из ее гвардейцев решил позаботиться о своем Лорде-командующем: на столе стоит кружка с молоком, и это согревает ей сердце, вызывая легкую усталую улыбку. Должно быть, это Эдрик Дейн решил выразить ей свое уважение: Эдрик так прекрасно воспитан, так внимателен и предупредителен. Даже жаль, что он принес обеты Королевской Гвардии, он был бы прекрасным мужем и внимательным отцом… Но она так устала… так хочет спать… она выпьет молоко утром… …На ее лицо падает какая-то плотная ткань, и она испытывает постыдное чувство испуга и какой-то глубинной, нерассуждающей паники: ей кажется, что она задыхается, и она начинает кричать и биться под одеялом что есть сил. – Бежим! Она не выпила! – слышит она чей-то смутно знакомый голос, стучат сапоги. Бриенна выпутывается из одеяла и изо всех сил бьет ногой нападающего, который валится на пол со стоном, бормоча что-то о прощении. – Гвардия, ко мне! – вопит Бриенна, с ужасом слыша истерические нотки в собственном голосе. Нападавшие бегут к дверям, но сверху уже спускаются ее гвардейцы, и им некуда деваться. Бриенна дрожащими руками натягивает халат, выходит и упирается взглядом в отвратительное лицо Пса Клигана и еще более отвратительную бороду этого ужасного Тормунда – пришел к ней с какими-то дешевыми цацками и принялся бормотать о любви и женитьбе!.. Она чувствует, что готова придушить их обоих голыми руками, но Эдрик мягко, но решительно останавливает ее… …В зале Малого совета тишина, все ждут, когда их приведут, никто не говорит ни слова. Бриенна, с трудом сдерживая слезы – надо же, она была уверена, что никогда больше не сможет заплакать, но начала рыдать еще до того, как закрыла дверь перед носом у Тириона Ланнистера, – чувствует на своем плече твердую и теплую руку Бронна, который, не в силах усидеть на месте, занял место подле нее… невоспитанный наемник, лже-лорд, пошляк и балагур, милый, милый Бронн… Лорд Давос так сильно сжимает ее ладонь в своей, что Бриенне становится больно, но она не убирает руку… Все подавлены, никто ни на кого не смотрит, и Бриенна начинает дрожать, не в силах унять трясущееся тело: ей кажется, что даже ее гвардейцы теперь будут смеяться у нее за спиной. Пес и Тормунд унизили ее даже больше, чем те глупые мальчишки, что некогда насмехались над ней на злополучном балу… только теперь рядом нет Ренли Баратеона, способного своей улыбкой разогнать ее боль и тоску… Она вспомнила, как сгорала со стыда, пока шло разбирательство. Она нисколько не верила в то, что это мерзкое чудовище Клиган не хотел участвовать во всем этом: конечно, он искал возможности поквитаться с ней за то, что она сбросила его тогда со скалы!.. Что ж, он может гордиться собой, думала она тогда: он поквитался с ней сполна, гораздо больше, чем если бы просто пронзил мечом ее сердце: он убил ее душу, а не тело… Вся е жизнь была посвящена одному: служению. Как сможет она служить кому-то после того, что с ней произошло?! Но Тормуд встал перед ней на колени… и в его глазах не было ни намека на смех… Только… любовь? Она не поверила ему ни тогда, ни после… но почему же по ночам, когда нет сил уснуть, она всё чаще вспоминает тот его взгляд?.. – …Бриенна, подожди! – молит он на свадьбе короля, нерешительно приближаясь к ее столу. Она, вскочив, в смятении смотрит на лорда Давоса и Подрика, которые неожиданно, вместо того, чтобы отрубить ему голову еще на подходе, начинают смущенно бормотать что-то насчет того, что «нужно хотя бы выслушать». Проклятая мужская солидарность, в ярости думает Бриенна, пока они оба стремительно покидают поле боя. Тормунд, не зная, можно ли ему сесть с ней, топчется рядом, и она, не в силах сопротивляться неизбежному, машет рукой на стул, садится сама и отворачивается: он может говорить что угодно, она не обещала, что будет слушать!.. Тормунд раз двадцать откашливается, прежде чем начать, и наконец бросается, как в ледяную воду: – Я знаю! Я знаю, я всё сделал не так! Ударь меня мечом, я заслужил! Бриенна презрительно фыркает. – Понимаешь, я думал, ты сама хочешь, но не решаешься… ты на меня смотрела, и я подумал… – он проводит рукой по волосам – Бриенна краем глаза следит за ним и видит следы такой же бессонной, как у и нее, ночи: под покрасневшими глазами залегли тени, губы сурово сжались. В нем совсем ничего не осталось от того безмозглого весельчака, который всегда так раздражал ее, и Бриенна с изумлением понимает, что ей не противно находиться с ним рядом… – Я всё не то говорю, – сокрушенно замечает Тормунд совсем тихо, и она невольно чуть поворачивается к нему. – Прости меня. Я думал… я хотел… всё должно было быть совсем по-другому!.. Бриенна хранит молчание, и только одним богам известно, чего ей это стоит. – В общем, я не хотел обидеть, я хотел как лучше, – поспешно говорит Тормунд, как будто торопится сказать давно заготовленные слова. – Мы не хотели ничего плохого, особенно Сандор, он отговаривал, да я не послушал. Я полюбил тебя с того самого мгновения, как увидел, это правда. Я знаю, ты меня не любишь, и теперь уж никогда не полюбишь, но я должен был попытаться… Прости. Будь счастлива, – он резко встает и уходит, ни разу не обернувшись, а Бриенна смотрит ему вслед и снова чувствует, что предательские слезы готовы пролиться из уставших глаз… Бриенна Тарт тихо вздохнула и села в кресло, стоявшее рядом с окном. Решение, которое давно уже подспудно зрело в ней, наконец принято, что бы ни говорил сир Давос. Мысль об этом посетила ее в первое утро после похищения и в дальнейшем только крепла, особенно когда ей казалось, что ее гвардейцы как-то уж слишком усердно стараются угодить ей – они, все шестеро, теперь не отходили от нее, установив, судя по всему, нечто вроде дежурства, заходили в ее комнаты под самыми нелепыми предлогами и ни на мгновение не оставляли ее одну. Но она больше не могла быть Лордом-командующим: служение впервые в жизни начало тяготить ее. Ей чудились насмешки и двусмысленные замечания в самых безобидных словах, она постоянно оглядывалась, ожидая увидеть раззявленные смеющиеся рты – она, так гордившаяся своей должностью, опозорена и унижена, и кем!.. Двумя безродными, отвратительными существами… Она долго растравляла свои раны, и даже участливое внимание Давоса и гвардейцев не помогало. Она должна оставить свой пост и вернуться на Тарт. Там, по крайней мере, ничто не будет напоминать о произошедшем. Она уже было хотела поговорить с королем, но тут Джон Сноу вернулся с горьким триумфом, и ей пришлось отложить беседу с Брандоном Старком. Джон Сноу, встретив ее однажды во дворе замка, неожиданно обратился к ней: – Леди Бриенна! – Сир Бриенна, – привычно поправила его она. Джон упрямо мотнул головой – она была потрясена, увидев его почти полностью седые пряди, некогда бывшие темными – и сказал: – Леди Бриенна. Простите мою дерзость, но не могли бы вы уделить мне немного вашего времени? Бриенна удивилась, но кивнула, и в тот же день пришла в комнаты Джона – оказывается, он жил там же, где и лорд-Десница, только этажом ниже. – Леди Бриенна, я вновь прошу прощения за дерзость, – решительно начал Джон. А он стал совсем другим, подумала Бриенна. – Я понимаю, насколько странно и неуместно это будет выглядеть, но… Тормунд – прекрасный человек, – он жестом удержал ее, потому что она хотела встать и уйти. – Знаете, там, в Валирии, я многое понял. Я понял, что иногда мы слишком цепляемся за свои страхи, свои привычки, слишком много думаем о том, что скажут люди, и тратим драгоценное время жизни совсем зазря. Леди Бриенна, простите, я вижу, как вы мучаетесь – это видят все, но никто не решается вам это сказать. Для вас в том, что случилось, не было никакого позора. Бриенна вскинула голову и посмотрела в его спокойные темно-серые глаза. – Знаете, Якен Х’гар многому научил меня, – невозмутимо продолжал Джон Сноу. – Он научил меня смотреть на вещи иначе. Вы изводите себя, думая о том, что вы в чем-то виноваты. Посмотрите на это по-другому: вы настолько прекрасны, что он не побоялся гнева короля и всего Красного Замка, и рискнул всем ради вас. Бриенна почувствовала предательский ком в горле, перед глазами всё расплылось. Она медленно покачала головой, не говоря ни слова. – Я знаю его много лет, – не унимался Джон Сноу. – Тормунд – человек слова. Он хотел лишь доказать вам свою любовь… как умел, как мог… Подождите, умоляю вас, не уходите. Я хочу только помочь вам, потому что очень уважаю вас, и мне больно видеть, как вы страдаете. Я не говорю, что вы должны бросить всё и упасть в его объятия… да это и невозможно. Но я прошу: не терзайтесь так. Он – Король-за-Стеной. Для вас это ничего не значит, но я много времени провел среди одичалых и знаю, что это значит для них. Любая из девушек за Стеной сочла бы это за великую честь. Бриенна презрительно фыркнула и поднялась со стула. Джон Сноу спокойно смотрел на нее снизу вверх. – Для меня это и правда ничего не значит, – процедила Бриенна. Джон неопределенно пожал плечами. – Я ненавижу его! И всегда буду ненавидеть! – Понимаю, – кивнул Сноу, и Бриенне показалось, что в глазах его мелькнули искорки смеха, хотя лицо его было совершенно серьезным и даже строгим. – Простите меня за мою дерзость. – Ничего, – вздохнула Бриенна и вышла из его комнаты. Примерно через седмицу Бриенна, вновь встретив Джона Сноу во дворе замка, вдруг поняла, что все-таки сделает это. – Добрый вечер, Джон, – сказала она, входя в его комнаты на закате. Он посмотрел на нее без малейшего удивления и кивнул. – Ты не мог бы немного рассказать мне об одичалых?..