keep on playing

      Бакуго уже умоляет его заткнуться, когда Изуку раз в десятый рассказывает о том, какой его учитель классный и как он благодарен судьбе. Зеленоглазый улыбается больше, чем за последние пару лет жизни, он едва ли не полыхает от энтузиазма. Это замечает каждый прохожий, и каждый прохожий (как правило, это одноклассник или знакомый) считает своим долгом выпытать, что случилось у обычно тихого и незаметного Мидории.       Тогда Катсуки приходится выкручиваться за него и ляпать какое-то вранье, потому что Изуку врет отвратительно. И так же отвратительно улыбается, говорит Бакуго, хотя имеет в виду совсем другое.        — Чего Мидория так сияет? — спрашивают у него в сотый раз за неделю. — Что-то случилось?       К счастью, Бакуго уже нашел подходящую отговорку:        — Девчонку нашел, — и в ответ собеседник понимающе кивает и отстает.       Чертов Деку.       Само собой Бакуго за него рад и теперь с подозрением следит за Тошинори-сенсеем, чтобы тот не совершил глупостей и не разбил Мидорию на осколки.       Иногда он приходит на их занятия и усаживается в конце кабинета. Бывает, попутно делает домашку. И даже так, будучи вовлеченным в другое дело, все равно слышит разницу. С каждым днем его друг играет все лучше и лучше.       Пусть Изуку и попытался объяснить, Бакуго не очень понял, чем Тошинори Яги так крут. Мужчина выглядит как скелет и у него жуткие круги под глазами. Но, Бакуго вынужден признать, свое дело учитель знает. Привычные запинки Мидории пропадают, мелодия сглаживается, а парень касается клавиш все увереннее и увереннее.       Так что Катсуки с большим усердием работает на поле и подтягивает успеваемость. Он рад за друга, но не собирается тому позволить его превзойти.       От полной надежды улыбки друга у него бегут приятные мурашки по коже.

***

      Сначала он приносит фотографии рук.       — Это руки Святослава Рихтера, — по меньшей мере, двенадцать крупных черно-белых фотографий. — Знаешь его?        — Само собой, — с готовностью отвечает Изуку. — Только… Зачем мне смотреть на руки?       Тошинори догадывается, что ученик тут же сравнивает их со своими собственными. Длину, ловкость пальцев. И, конечно же, целостность.        — Когда мы смотрим на руки выдающихся пианистов, нам интересны не физические качества рук. Вернее, они имеют значение, это правда — они многое определяют, — Мидория заметно передергивается. Тошинори притворяется, что не увидел. — Но… в данном случае, важно как они двигаются. Постановка рук. Ты играешь плоско, и это нормально для дилетанта. Но чем быстрее это преодолеешь, тем лучше. Рихтер — куполообразная постановка. Мы попробуем несколько на одном произведении, чтобы ты увидел разницу в звучании. Конечно, разные типы произведений требуют отдельную постановку, ни одна не является универсальной. Еще есть системы приемов, я, например, предпочитаю «подушечную», — и учитель начинает бормотать, слишком быстро спохватываясь. — Но я плохо объясняю, поэтому сделал список литературы, там описано толковее… Временами, слишком мудрено, но, думаю, ты сможешь пробиться…       Тошинори показывает другие руки. Гульды, Лешетицкого, а потом цветные снимки, сделанные всего пару лет назад.       Они оба не говорят о том, что это руки самого Тошинори.       Бывшему пианисту странно смотреть на себя как на объект изучения. Словно он и не о себе говорит. И это…успокаивает. Его голос необыкновенно спокоен и жив, когда он объясняет что-то Мидории, а мир кажется наполненным.        — Вы упомянули метод Лешетицкого, а у вас был какой-нибудь собственный метод исполнения? — вдруг спрашивает Мидория.       Пианист погружается в воспоминания, очерчивает пальцем границу собственных волос, а бездонный взгляд становится еще бездоннее. Мидория ждет ответа с минуту и думает, что, возможно, спросил, что-то не то.       Затем комната заливается грудным смехом. Таким оглушительным и заразительным, что Изуку не сдерживает улыбку. Непривычно смотреть на нынешнего Тошинори, когда в нем пробуждается прошлая искра.       Одни воспоминания возвращают ему былой облик. Улыбающегося и уверенного в себе, уверенного в будущем человека.       — Прости, юный Мидория, — учитель стирает выступившие от смеха слезы. — Просто… — и снова заходится в приступе смеха. — Он как бы есть, но как бы и нет… Я не собирался когда-либо о нем рассказывать, потому что… — снова слова обрываются, выходят одни смешки. — Я его выдумал еще в молодости, когда был тщеславным, поэтому он… специфичен. Самое смешное в нем — это название… — Тошинори в который раз смеется. — «Один за всех». Видишь ли, в молодости я очень любил «Трех мушкетеров», ну и так…       Он понимает, что Мидория, наточив карандаш, пронзает его взглядом и нетерпеливо выжидает продолжения, будто сейчас услышит мировое откровение.       Учитель прокашливается:        — Все довольно просто, ничего нового. Я ставил прежде всего личное исполнение, личное восприятие мелодии, а не копирование чужого стиля. Во-первых, надо воспринимать произведение на уровне личностных переживаний. Во-вторых, вобрать в себя все предыдущие исполнения. Лучшее из каждого, — он неловко смеется. — Это даже и не метод, пожалуй. Скорее, то, к чему стремится каждый музыкант. Мне было удобнее формулировать это как «Один за всех». Если визуализировать, — Тошинори собирается и продолжает. — ты представляешь музыку, как течение, возникшее с началом цивилизации, а каждый раз, когда играешь, представляешь, что втекаешь в него, подстраиваешься. Принцип единения.       Тошинори объясняет еще пару моментов, отдает Мидории список, в который тот тут же впивается глазами, и мужчина догадывается, что все двадцать с лишним толстенных томов будут прочитаны в худшем случае за пару недель.       — Раньше из классики ты в основном играл Шопена и Дебюсси, верно? — Изуку кивает. — Теперь… перейдем к Листу.       Изуку начинает играть. Мелодия спокойная и поначалу легкая, но потом…        — Нет, — Тошинори мотает головой. — Не так. Ты же замечательно играл Шопена, — удивляется. — Не на уровне профи, разумеется, но знаешь, та самая страсть, о которой я говорил… — и тут он понимает. — Ясно. Ты знаешь, как переводится название, юный Мидория?       Изуку смущается и смотрит себе в колени. Он сам понимает, чего не хватает ему, чтобы сыграть это произведение.       — Любовная мечта, — заикается он.       — Ты никогда не был влюблен, юный Мидория? — по вспыхнувшему лицу мужчина считывает ответ и вздыхает. — Что ж… Ты можешь попытаться представить это чувство. Представь, как оно должно звучать. Тебе будет сложно, но попробуй… — учитель подбирает образ. — …думать о своей любви к музыке. Любовь к ней должна быть близка первой влюбленности. Чистая, страстная и вдохновенная. Попробуй.       Изуку спотыкается, когда в кабинет вдруг заходит директор.        — Тошинори-сенсей, я вас обыскался, — говорит он с порога и с интересом смотрит на Мидорию. — Дополнительные занятия?       Мидория смущен до предела. Даже кончики ушей покраснели. Его пугает мысль о том, что все больше людей узнают о его музыкальных занятиях.       — Да, юный Мидория хочет улучшить свои навыки, и я вызвался ему помочь. Вы что-то хотели?        — Уже ничего такого.        Директор проходит по кабинету, словно видит его в первый раз, и как-то очень даже странно на них посматривает.        — Что-то не так, господин директор? — прокашливается Тошинори.       Директор, кажется, только и ждал этого вопроса. Он наконец останавливается, хитро улыбается в ответ на два вопрошающих взгляда.        — Вы меня извините, Тошинори-сенсей и дорогой Мидория, но пока я сюда шел, я случайно услышал вашу музыку, и, знаете, я не знаток и сам особо не люблю классику, но мне в самом деле понравилось, — он замолкает, и Изуку неловко рассыпается в благодарностях, смешанных с извинениями. Типичный Мидория. — Так что я подумал, что Мидория мог бы сыграть на осеннем культурном фестивале. Что думаете, Тошинори-сенсей?       Почему-то директор забывает спросить самого Изуку. Тот беспокойно мечется и путается в собственных мыслях.       Выступать на публику? Вспоминаются чужие слова о том, что ему никогда не видать сцены. Хочется обратить внимание директора на его руки, рассказать о том, что иногда пальцы не слушаются и им с Тошинори приходится прервать занятие, ждать, пока дрожь и судорога не прекратятся. Это невозможно, хочет ответить Мидория, и уже собирается это сказать, но Тошинори кладет руку на его плечо и чуть сжимает:       — Мальчик с удовольствием выступит, господин директор, — а про себя думает, что все случилось слишком быстро. — Скажите нам что, где и когда, а я его подготовлю. Мидория будет счастлив показать своим друзьям и одноклассникам, как он продвинулся. Верно, юный Мидория?       Тошинори ободряюще улыбается. Ослепительно. Той самой улыбкой, которой поразил Изуку на первом концерте.       Он просто не может, не смеет отказать.

***

      Катсуки раздражен.        — Это конец, Каччан, — шепчет Изуку. — Мне надо перевестись. Боги, — Мидория быстро оглядывает всех своих одноклассников, но никто из них этого не замечает. — Я не могу выступить. Это безумие. Я уже чувствую что это будет позор.       Он бьется головой о книжку Нейгауза, которую едва не изъял учитель, заметив, что Изуку читает что-то под партой во время урока.       Я безнадежен.       Ему нравится играть. Безумно нравится понимать, что он играет лучше и лучше. Но выставить это на общий суд… Это же безумие.       Ему не хочется, чтобы его слушали, чтобы чувствовали то же, что и он. Или, наоборот, хочется?       Нет, они ведь сразу же услышат сомнение, его неуверенность и разочарование в себе и своей судьбе. Это звучит в его музыке каждый чертов раз. Он не может забыть. Не может перестать видеть свои руки, вспоминать чужие слова, слушать неидеальную игру. Думать о том, что в конце подойдет к той грани, которую не сможет перейти.        — Всем на тебя с высокой крыши, Деку, ты слишком много о себе возомнил, — голос Бакуго отрезвляет, будто друг дал ему пощечину. — Они забудут твою тупую рожу, как только ты сойдешь со сцены, придурок.       Мидория в этом сомневается, но он кивает.       Мысль о том, что другие люди узнают о нем… Что будут слушать…       Что же он должен сделать?       — Еще один важный момент «Одного за всех» в том, что ты играешь для других людей. Играешь, пока остальные слушают. В этом смысл музыки — передавать ее, говорить, что ты здесь, напоминать слушателю об этом, — говорит Тошинори, пока у Изуку начинается мини паническая атака. Директор только что ушел, а Мидория начинает понимать, во что ввязался.       Ответ находится довольно быстро. Всего лишь половина урока, проведенная за самоанализом.       Он хочет, чтобы, услышав его, люди замирали так же, как и от Тошинори Яги. Улыбаться под аплодисменты и делать так, чтобы слушатели чувствовали.       Проблема только в том, что учитель настоял, чтобы Мидория играл «Liebestraum» Листа.       А Изуку, в чем ему стыдно признаваться, еще ни разу в жизни не влюблялся.       Ему все еще хочется перевестись ко всем чертям, потому что до начала культурного фестиваля две недели, а его исполнение похоже на осколок скалы.       Абсолютно непробиваемое.

***

      На пол падает самая огромная тень, которую Тошинори когда-либо видел, и пианист знает только одного человека, которому такая тень может принадлежать. Тодороки Энджи, в настоящее время лучший пианист, стоит прямо перед ним, скрестив руки на груди:        — Жалкое зрелище, — произносит он вместо приветствия. Тошинори говорит, что тоже рад его видеть, но оба прекрасно знают, что это не так. Во-первых, присутствие Энджи больно отзывается в груди, как мысль обо всем утерянном Тошинори. Во-вторых… Энджи просто ему неприятен. Как человек.       И Тошинори совершенно непонятно, зачем бы Энджи показываться в богом забытой провинции в богом забытой средней школе перед богом забытым пианистом.       Тодороки отвечает, что заехал всего лишь по пути. Ему звонило начальство, просило связаться с Тошинори, предложить судить конкурс юных талантов. А еще Энджи услышал о его новой работе и хотел поглумиться. Что с превеликим удовольствием и делает. Своим глубоким голосом делает подколки о том, как же Тошинори опустился.       Энджи смеется так громко, что остальные учителя оглядываются на Тошинори и думают о том, стоит ли вызвать полицию и вдруг этот огромный мужчина что-то вымогает.       Тошинори слабо посмеивается в ответ.        — А ты будешь судить сам? — интересуется он.        — Это не для меня, — высокомерно отвечает Энджи. — Но в этом году участвует мой сын, и как бы я не хотел признавать, ты выдающийся музыкант. Шото не помешает твоя оценка, если он хочет стать лучшим.        Младший Тодороки, думает Тошинори. То еще, должно быть, зрелище. Бедный мальчик.       — Он, кстати, со мной, — продолжает Энджи. — Ему нельзя терять ни минуты. Он играет минимум шесть часов в день, знаешь ли, поэтому сейчас нашел в этом скучном месте инструмент и играет, он это умеет.       Тошинори вежливо отказывается. Он примерно представляет, кем является Шото Тодороки. И это не вызывает у него никакого интереса.

***

      В последнее время слишком много людей вспоминают о существовании кабинета музыки, думает Мидория.       Красиво. Потрясающая техника.       Он встает перед дверью кабинета и прислушивается. Такое чувство, будто слушает запись. Звук просто идеальный.       Восьмая соната Прокофьева.       Ему хочется видеть, кто играет. Он незаметно проскальзывает в кабинет и замирает, опираясь на стену. И едва не задыхается.       Мидория, конечно, видел много красивых людей, но этот напоминает фигуру с картины. Статую.       Или эльфа.       От него непросто отвести взгляд.       Посадка как на картинке — одна ступня на педали — и боги, какие потрясающие ботинки — вторая нога склонена под стулом так, что образуется причудливый угол. На парне белый костюм, и он ровесник Изуку, только выше и тоньше. С длинными руками. Мир будто замирает. И странные волосы — половина красная, другая белая. Немного прищуренные глаза, а на левой стороне лица…       Шрам.       Это так цепляет внимание. Он почти не портит лица, но у Изуку замирает сердце, потому что шрамы… Шрамы для него это такая тема…       У парня идеальные руки.       Он доигрывает и замечает, что Изуку на него восхищенно уставился. Тут же переводит взгляд на папку с нотами и презрительно хмыкает, будто мгновенно оценивает пропасть между ними.        — Это было великолепно, — лепечет Мидория. Незнакомец встает и это первый раз, когда Изуку может назвать парня сногсшибательно красивым.       Незнакомец кивает — само собой.        — Тодороки Шото, — представляется он. Сын известного пианиста? — Запомни это имя на будущее. А ты… — и тут он изменяется в лице. Точная игра, острый ум. — Здесь же преподает Тошинори Яги, — это не вопрос. — И он с тобой занимается.       Теперь Тодороки смотрит на Изуку как на врага. Осматривает с ног до головы так, что хочется спрятаться.        — Что он мог в этом найти? — задает он вопрос самому себе. Мидория выглядит как всегда неряшливо, а его обезображенные руки… — Это шутка такая?       Изуку ничего не понимает, но ему больно от мгновенно вспыхнувшей ненависти со стороны Тодороки.       У парня разноцветные глаза. Он препарирует ими Мидорию, а потом уходит. И Изуку кажется, что он видит и слышит грусть, которая хлещется и стонет в радужке.

***

      Мидория знает, что очень впечатлителен. Что может мечтать весь день и что один единственный образ может занять все его мысли. Так было с Тошинори Яги. Так же случилось и с Тодороки Шото.       Мидория вспоминает об этом взгляде снова и снова. Десятки раз прослушивает восьмую сонату, восстанавливает в голове образ Тодороки. Тонкие черты лица, изящную шею и покачивающийся при игре корпус. Удивительные руки…       Кажется, он больше не может ни о чем думать. Наверное, это потому что Тодороки – соперник и играет гораздо лучше. Гораздо.       А еще, наверное, у него потрясающая улыбка, и почему он играл именно Прокофьева? У Мидории столько вопросов.       Черт, похоже, он влюбился.