keep on playing

      Прежде всего, Тодороки Шото — парень. Мидория вспоминает это в следующую секунду после того, как осознает свои чувства — часа в два ночи, пялясь в потолок, усеянный люминесцентными звездами. Его взгляд блуждает по созвездию Лебедя, останавливается на Денебе, когда до него доходит, что он влюбился в другого парня. Щекочущие и волнующие чувства в животе обращаются в тугой комок страха и тревожности. Он машинально достает смартфон и не знает, что делать. Кому написать? Из по-настоящему близких людей, которых он долго знает… Пожалуй, только Бакуго. Но у Бакуго своеобразная картина мира, поэтому Изуку представляет, как друг вынесет вердикт: «Педик», — и все покатится к черту. А никому другому и не сообщишь.       Да и что тут сообщать? Для него самого новость.       А если узнает мама? Он пытается представить ее реакцию, но не может. Точно знает, что она его не возненавидит и не откажется, но мысль о том, что вдруг начнет относиться по-другому… Как и все его друзья и знакомые. Вдруг кто-то отвернется? Начнутся угрозы, гонения…       Факт первой влюбленности, который должен быть приятным, оборачивается однозначной катастрофой. Изуку думает, думает и думает — это он умеет делать. В итоге, накручивает себя до невозможности и несколько раз плачет в подушку, по привычке глуша всхлипы.       Изуку не может уснуть до утра, он блуждает по интернету, а потом, дважды перепроверив, удаляет историю поиска.       Идет в школу и ему кажется, что все уже знают. Даже самый случайный взгляд прохожих кажется уличительным.        — Мидория, чего вдруг такой хмурый? — сзади подбегает паренек из бейсбольной команды. — С девчонкой поругались?       Изуку давится словами:       — В-в смысле? — идущий рядом Катсуки раздраженно хмыкает, и Мидория к нему оборачивается. Бакуго пытается что-то агрессивно втолковать глазами, поэтому Изуку быстро добавляет, периферийным зрением оглядываясь на друга, — Да, вроде того.       Он ждет, пока Каминари исчезнет, чтобы обоснованно потребовать ответ:        — Каччан, что это значит?        — Они думают, что ты с кем-то встречаешься. А то ты так лыбился последние недели, что они начали что-то подозревать. Скажи спасибо.        — То есть это ты придумал? — Мидория кипит от возмущения. — А у меня спросить? Не судьба?        — Еще я буду из-за тебя бегать туда-сюда, Деку. Они спросили, я ответил, какие-то проблемы? Ты сам должен радоваться, что теперь вся школа с хера ли верит, что такой задрот как ты нашел себе подружку.       Изуку угрюмо молчит и погружается в свои мысли. Бакуго бросает на него подозрительный взгляд и не комментирует.        — Скоро концерт? — вместо этого спрашивает друг.       Мидория обреченно кивает.       — Просто постарайся не сделать так, чтобы после этого позора тебя даже вымышленная девчонка бросила.       Очень вдохновляет.

***

      Музыка — это способ выразить то, что ты никак иначе не сможешь выразить.       Это выстреливает ярким светом, пока Изуку пристально вглядывается в черное на белом название «Liebestraum», а Тошинори с кем-то тихо переговаривается по телефону. Его руки в нетерпении подрагивают на коленях, а мир медленно соединяется в целое, словно кусочки паззла.       В игре ему не хватало как раз любви, верно? А теперь он влюбился, но даже не может никак это рассказать или показать. Да и едва ли он еще когда-либо увидит Тодороки Шото. Изуку не знает, откуда тот возник в их школе — появился и исчез как наваждение. Только Тошинори потом обмолвился, что Тодороки Энджи заходил переговорить. Так, значит. И все же рассчитывать на следующую встречу… вспоминать ту леденящую ненависть…       Несмотря на все это он мечтает, в лихорадочной голове кругами расплываются образы и их никак не остановить.       Зато наконец-то можно выплеснуть. Что он и делает. Представляет, что круги идут по воде.       Эффект шокирует не только его.        — Вау, юный Мидория, — Тошинори рассыпается в аплодисментах. — Просто вау. Ты так быстро все понял. Схватываешь на лету, а может, — тут учитель хитро приглядывается. — кому-то все же удалось захватить твое пылкое сердце?       Вопрос звучит с насмешкой, но Мидория покрывается краской и начинает бегать глазами по кабинету, боясь, что его тут же прочитают.       Тошинори заливается смехом. Ему все ясно.       — Отлично, — говорит он. — Я рад, что оно так сложилось, — Изуку удивленно приподнимает голову. — В этом звучании столько силы, столько страсти. Ты умеешь чувствовать, юный Мидория. Гордись этим.       Изуку запомнит эти слова надолго. Сейчас его порывает рассказать учителю о Тодороки — как он сразу не догадался, но прежде чем Мидория успевает открыть рот, Тошинори строго поднимает указательный палец и его останавливает:       — Но об этом ты мне расскажешь уже потом. Если захочешь. Что меня действительно волнует, так это… — атмосфера расположенности пропадает, потому что учитель покрывает его замечаниями со всех сторон — оказывается, Изуку сумел напортачить во всем, что можно.       Они не знают, что Бакуго стоит за дверью, дергает уголками губ, выслушивая поток замечаний, льющихся на Мидорию, но взгляд его серьезен и задумчив.

***

       — Ты что-то скрываешь, Деку, — голос друга звучит непривычно глухо.       Утреннее напряжение прошло, Изуку идет и напевает под нос, подбирая осенние листья.       — Разве? — он удивляется. В районе живота снова собирается болезненный комок, но Мидория убеждает себя, что Бакуго ничего не заметил.       — Не хочешь мне ничего рассказать?        Катсуки смотрит на него так, что Изуку вспоминает об их разнице в росте. В глазах друга нечитаемое выражение, руки спрятаны в карманах — знак уверенности; нахмуренные брови — этот парень хоть иногда искренне улыбается?       Вот он — шанс рассказать. Но перед глазами снова разыгрываются худшие сценарии.       Если не Каччану, то тогда кому вообще?        — Нет? — протягивает он с вопросительной интонацией.       Катсуки разворачивается, уходит и не оборачивается, сколько бы Мидория его не звал.

***

      Изуку все больше отвлекается. Вертит ручку над учебниками, но не может сосредоточиться. В голове сплошной шум — концерт через неделю, Тодороки Шото, странное поведение Бакуго, снова Тодороки Шото.       Хочется погрузиться в милые романтические мечты и забыться. Он ложится на диван и проводит день в приятной полудреме. Представляет себе чужое лицо, мысленно разыгрывает банальные сценарии — встреча в библиотеке, в парке — сотни фанфиков, переписанных под него и Тодороки.       Конечно же, не заканчивает ни одно из дел.       Перед сном из-за этого на него нападает тревожность, он сжимается в углу ванны, потому что вновь и вновь думает о том, что его чувствам предрешено умереть и что еще сильнее отличается от сверстников. А еще всего становится слишком, слишком много. Дел, чувств, людей…       Изуку и не замечал раньше, как много гомофобных шуточек звучит в его окружении.       Это заставляет его закрыться в себе, ускорять шаг, когда кто-то из друзей или знакомых хочет поздороваться, потому что что-то кипит в нем — понимание несправедливости, чувство неправильности… одиночество.       Бакуго намеренно его игнорирует, вызывает этим на откровение, но спустя пару дней Изуку сам начинает его избегать. А Катсуки слишком горд, чтобы бегать следом.       Он всего лишь внимательно наблюдает за тем, как взгляд Мидории застилает непонятный туман — на уроках он глядит в окно, его уже пару раз отругал учитель из-за невыполненного домашнего задания, а общие друзья пытаются выяснить, что не так. Думают, что у Изуку кто-то умер.       Тошинори узнает обо всем от классного руководителя, предполагает, что это из-за надвигающегося концерта, и Изуку растерянно кивает.       Его игра становится то слишком страстной, то кажется, будто он нарочно ее глушит. Тошинори не понимает, в чем дело, а Изуку больше не рассказывает. Кажется, что что-то вцепилось когтями в его плечи и норовит разорвать школьную рубашку.       За три дня до концерта на него находит понимание — за ним будет следить минимум полтысячи человек. Если повезет. Если нет — в актовом зале окажется вся школа. Его всунули между выступлений — между чьими-то танцами и пением, и вот она — неизбежность.       Он иногда и перед Бакуго играть стеснялся, а тут…       Кажется, что у него кипят мозги, а потом еще Инко, оказывается, узнала о концерте, у нее радостное выражение лица и она объявляет, что обязательно придет.       Хватит. Пожалуйста, прекратите.       Мысли о Тодороки Шото. Мысли о концерте, пианино, пальцах. Зрители — их требовательные глаза. Бакуго молчит. Что если пальцы задрожат? Что если все узнают, что он влюбился в парня? Его увидят. Его увидят. Его увидят.

***

      Тошинори находит его в богом забытом углу под крышей.        — Оставьте меня на съедение мухам, учитель, — сердечно просит Изуку, уткнувшись в собственные колени.       Мужчина со вздохом присаживается рядом и теребит край собственного рукава. Сидя на пыльном полу, Изуку, скорее всего, замарает парадный костюм, но Тошинори его не ругает.        — Тебе очень трудно, юный Мидория, — Изуку хмыкает: «Вы даже не представляете». — Не хочешь выходить?       Они сидят в тени и тишине, но слышат доносящиеся с улицы смех и гомон. Школа полнится жизнью — долгожданный фестиваль пестрит запахами, криками и костюмами.       Концерт уже начался и очередь Изуку наступит буквально через три-четыре номера. У него дрожат не только пальцы, но колени и даже брови.        — О, Мидория, ты тоже будешь выступать? — спрашивает Киришима. А потом еще несколько знакомых ребят.       Он в панике убегает. Слишком много внимания. Вокруг столько всего — стенды, кафешки в классных комнатах, плакаты и вывески в неоновых красках, но кажется, что все равно на него оборачивается каждый прохожий.       Один за всех? Один против всего мира.        — Мне страшно, — тихо выговаривает Мидория. Слова сохнут на языке.       Он столько всего боится. Клубок самоистязания и тревожности.        — Страх запирает нас в себе, — замечает Тошинори. — Не дает двигаться дальше и собраться с силами. Это нормально — бояться, когда стоишь на перепутье. Если хочешь, можешь сегодня не выходить. Но подумай, что пугает тебя больше — страх сегодняшнего позора или страх невоплощенной мечты. Юный Мидория, ты хочешь играть на фортепиано?       Слова учителя справедливые до того, что на глазах выступают слезы. Им хочется противиться, потому что отдаваться страху, стекаться в маленькую бусину сожаления — он к этому привык, а еще можно сказать, что во всем виноваты люди. Он лишь жертва. Жертва аварии, жертва общественных насмешек и предрассудков.       Жертва собственного мышления.       Ослепляющий свет музыки. Ее пронзающий звук. Свобода, когда играешь и чувствуешь. Чувствуешь, когда играешь.       Мидория не уверен, но у него нет времени на неуверенность, поэтому он смаргивает блестящие на зеленой радужке слезы и выдавливает:        — Ага.

***

      За белым шумом Мидория слышит свое имя, произнесенное в микрофон. Он стряхивает руки так сильно, что остальные за кулисами со опаской на него смотрят. Изуку бледен, словно вот-вот упадет в обморок. Ноги трясутся.       Аплодисменты.       Они вызывают воспоминания. Концерт Тошинори Яги, первые концерты в музыкальной школе — еще до аварии. Изуку чувствует на себе взгляды — все взгляды безликие и даже чудовищные. Хаос заполняет каждую клеточку тела и напоминает о каждом недостатке — помятом костюме, нервном и дрожащем лице, запутавшихся вихрах и, в конце концов, о шрамах. Будто бы на его ладонях произошло землетрясение. Прошло, а теперь он не может встать на ноги.       Голос учителя плавно доносится на фоне других и Мидория пытается сконцентрироваться. Около пятнадцати шагов до рояля. За это время…       Он сужает фокус. Плевать, если будет выглядеть странно, Изуку на ходу изображает руками две вертикальные границы-рамки и заключает в них фортепиано.       Потом он глушит все звуки. Один за другим. Чем ближе рояль, тем глуше зрители, тем глуше собственные демоны.       Музыка во всем наводит порядок.       Кто-то в зале цыкает, чтобы все замолкли. Цыкает так, что затихает почти тысяча зрителей — школьники и их родители. Мидория внутренне улыбается, понимая, что это, скорее всего, Бакуго.       Лист. Любовная мечта.       Что же…       Он вспоминает переживания последних дней и запутанные чувства. То, как пытался забыться в собственных фантазиях.       Опускает руки на клавиши.       Всего лишь представь.       Пальцы, как и всегда, двигаются сами. Изуку нужно контролировать темп и ритм; то, как он нажимает. И, конечно, выразительность.       Достаточно вспомнить первую встречу. Первую влюбленность, будто бы нарисованную акварелью. Она неуловимая и необъяснимая — растекающимися красками покрывает все — перекрывает страх перед открывшейся о себе правдой.       Изуку говорит вместе с музыкой о том, как любовь растянула и сократила время, как перетянула его в другой мир. Заставила забыться.       Она похожа на набросок — плавная и нечеткая, только обретающая контуры. Художник все больше давит на грифель и черты все ярче и ярче — двуцветный пробор, Прокофьев, тонкая шея, грустный взгляд.       Любовная мечта о Тодороки Шото — она пролетает за пару секунд, ее хочет словить и вернуть обратно. Озарив светом действительность, она прячется, разочаровывая пробуждением.       Транс заканчивается. Мелодию утягивает обратно в рояль, а потом зал гремит от оваций.

***

      Мидория прячется в музыкальном классе, как только его отпускают попавшиеся на пути сюда люди, считающие своим долгом сказать, что он был крут, похлопать по спине и все в этом роде.       По лбу катится пот, а сердце стучит в висках. Это было лучшее его исполнение за всю жизнь. И лучшее выступление. Правда, первое и единственное на данный момент.       Он дышит в собственные ладони и пытается успокоиться. Столько адреналина.       В кабинете раздаются громкие шаги. Мидория ожидает увидеть учителя, но это всего лишь Катсуки. Бакуго держит в руках листок и тычет им в лицо Изуку.       — Что это значит, задрот? — требует он. Мидория хватается за листок кончиками пальцев, чтобы Бакуго перестал им махать, и разбирает собственное имя, имя Листа и название композиции в программке. — Я не идиот, Деку. Любовная мечта, так оно называется? В кого ты там, блять, влюбился?       Мидория неловко смеется, будто от неудачной шутки. Бакуго стоит над ним и грозно выжидает ответ.        — Почему ты опять ничего не рассказываешь? — он шипит.       — Каччан, — Изуку заминается. — ты и так все обо мне знаешь.       — Видимо, не все. В кого ты втюрился, Деку, и почему мне не рассказал? Почему ты шатаешься, как последний мученик, а потом выдаешь на сцене перед кучей людей чертов шедевр и играешь так чертовски красиво, что половина бейсбольной команды разревелась. Какого хрена с тобой происходит.       — Все в порядке, — Мидория натягивает улыбку, но глаза и веснушки не смеются. — Тебе, наверное, пора возвращаться к друзьям… — подначивает он.       — Ты тоже мой, блять, друг, Деку? Охуел что ли?!       Изуку продолжает молчать и смотреть Бакуго куда-то за спину.        — Я не уйду, пока ты не скажешь, — объявляет Катсуки и скрещивает руки на груди. — Даже если это растянется на весь хренов день.        Вздох и бормотание. Напряжение в кабинете нарастает с каждым произнесенным словом. Как будто что-то должно сорваться, лопнуть, как струна, но пока что этого не происходит. Только накаляется и накаляется. Будто собирается взрывная смесь, которой нужна одна лишь искра.        — Это не имеет значения, — бормочет Изуку себе под нос и пытается выбраться из кабинета. Отталкивает стоящего на пути Катсуки и обходит стоящие вразброс парты.        — Еще, блин, как имеет, — у Бакуго и так очень громкий голос, а теперь еще приходится думать о том, как бы их кто не услышал. Катсуки хватает его запястье железной хваткой.        — Тебя это не касается.        — Еще как касается.        — Отстань, — устало и вымученно просит Мидория.        — Рассказывай, чертов Деку, мне это важно.        — Тебе не будет от этого никакой разницы!        — Не решай за меня!        — Не вмешивайся! — смотрит на друга взглядом загнанного зверя.        — Кто это?       — Отстань, Каччан, ты его даже не знаешь! — Изуку выпаливает на одном дыхании, сверкая яростью.       Хватка на запястье ослабевает.        — Его…? — тихо переспрашивает Бакуго.       Мидория спохватывается. Холод течет из сердца в вены, а паника ватой забивает голову.       Он хочет выбежать, но голос друга его останавливает.        — Стоять, — глухо приказывает Бакуго. Он не смотрит на Мидорию, но по лицу ясно, что Катсуки что-то очень напряженно обдумывает и пытается для себя понять.— Сядь, — он указывает на стул. Проводит по лицу рукой, будто стирает пот. Ничего не говорит.       Изуку слушается и ожидает самого худшего.       — Я тебе отвратителен? — наконец спрашивает он. Бакуго смотрит прямо ему в глаза, видит страх, боязнь отторжения и темноту, клубящуюся в зрачке.        — Блять, Деку, ты придурок, — наконец заключает он. Не «ты уверен?», не «не приближайся ко мне, чертов педик», не «ты шутишь что ли, задрот?». — Пиздец.        Мидория невесело смеется:        — Да, я знаю. Влюбиться в парня… — сжимает и разжимает кулаки на коленях. — Как раз под стать мне. Видимо, — он бросает взгляд на искалеченные руки, вспоминает их дефекты. — для меня просто нет места. Я был глуп, что подумал обратное, да, Каччан?        — Не поэтому. Ты придурок, Деку, потому что ни словом не обмолвился мне. Опять решил выстрадать в одиночку, да? Достал уже.       Слова Бакуго похожи на гром. Резкие, пронзающие. Но в них нет ненависти, нет презрения или непонимания. Только глубокое раздражение от того, что Мидория опять забывает о том, что у него есть такой друг, как Катсуки. Что опять ведет себя как последний придурок.       Бакуго присаживается рядом и заставляет Изуку рассказать все от начала и до конца. Вот так вот просто и бесцеремонно.       Мидория говорит и с каждым словом ему легче дышать.       На один тянущий на дно камень в душе становится меньше. Туман рассеивается, язык развязывается так, что в итоге Бакуго сам просит его заткнуться, потому что не хочет знать все подробности.       На это заявление Мидория впервые за долгие недели искренне смеется.

***

      Просто он еще не знает, что кто-то снял его выступление и выложил в ютуб.