Phoenix

У него на запястье – имя. Аккуратное, изящное, выведенное венами по бледной коже круглыми, красивыми буквами. «Тойя». Кейго шепчет его, вжимаясь лицом в колени и кутаясь в крылья, точно в кокон. В соседней комнате слышится грохот и пьяные крики. У него нет никого. У него нет ничего. У него нет даже бога – ведь если бы бог был, он давно бы услышал все его жаркие просьбы и забрал бы его отсюда к маме. У мамы хорошо. У мамы нет сырой холодной комнаты, нет зачерствелого хлеба – единственной еды, которую можно найти в доме, да и то не всегда, нет вечно пьяного отца, всё чаще в последние дни промышляющего воровством и пытающего приспособить на это дело и его – и безжалостно его избивающего, когда он отказывается. У мамы тепло, сытно и светит солнышко – а не этот промозглый дождь, что хлещет за окном. У мамы спокойно. На небесах ведь всегда так, да? Что-то разбивается с особо громким звуком. Живот скручивает паника. Хочется заплакать. Кейго вздрагивает и пытается сжаться ещё сильнее – как будто так можно стать невидимым и спрятаться от отца. Он пробует ещё раз – приоткрывает губы и тихо просит бога, чтобы отец забыл о нём на сегодня, чтобы лёг спать прежде, чем вспомнит, что в соседней комнате, забившись в угол, дрожит его бесполезный сын. – Где твой мальчишка, Таками? Он нам может сегодня пригодиться. Его захлёстывает отчаяние – холодное, как дождь за окном. Кейго жмурится, стискивая руками голову, и шепчет выведенное на его коже имя бессчётное количество раз, пока отец выволакивает его из комнаты, до боли сжав шею. У него нет никого. У него нет ничего. У него нет даже бога. Всё, что у него есть – лишь это имя. Его родственная душа. Тойя.

* * *

Человек, стоящий перед ним – огромный. Почти гигантский. И он светится – в буквальном смысле, полыхая окутывающим его огнём на всю их квартирку, словно выжигая из неё сырость и полумрак. Кейго смотрит на него во все глаза. – Ты – Таками Кейго? – спрашивает у него огненный человек. Кейго осторожно кивает. Человек хмурится и опускается рядом с ним на корточки. – Твой отец в тюрьме, – с серьёзным видом произносит он, и Кейго вздрагивает. – И выйдет он не скоро. Тебя должны отправить в приют, но, – человек протягивает руку и касается его сложенных за спиной крыльев, – у тебя очень необычная причуда. Ты можешь помочь многим людям. – Помочь... я? – недоверчиво переспрашивает Кейго. Человек наклоняет голову. – Мы можем взять тебя на обучение, – продолжает он. – Существует специальная Комиссия, которая помогает одарённым детям – таким, как ты – стать профессиональными героями. Глаза Кейго поражённо распахиваются. Человек оглядывается назад и машет кому-то рукой. Из-за дверей выглядывает невысокая фигура в чёрном школьном костюме. Красноволосый мальчик, на вид старше его года на два-три, с такими же ярко-голубыми, как и у огненного человека, глазами, подходит ближе и становится чуть поодаль от него. Кейго косится на него с осторожным любопытством. – Мой сын тоже учится там же, – поясняет человек. – Он может тебе рассказать, и... – Старатель-сан! – доносится с улицы, и в дверь заглядывает ещё кто-то незнакомый. – Мы кое-что нашли, может, взгляните? Старатель поднимается на ноги и треплет зажмурившегося от неожиданности Кейго по голове. – Поговорите пока, – произносит он и выходит из комнаты. Кейго поражённо касается ладонью собственной макушки. Так просто – пусть и с грубоватой и небрежной, но лаской, без желания причинить боль или наказать – к нему не прикасались очень давно. Наверное, с тех самых пор, как умерла мама. В глазах вскипают слёзы. С силой моргая, чтобы не расплакаться при незнакомом мальчике – ещё посчитает его недостойным учиться на героя и скажет отцу, ведь герои не плачут – Кейго шмыгает носом и поднимает голову. Правда, мальчик на него всё равно не смотрит. Он смотрит на дверь за которой скрылся его отец, странно скривив губы и сжав кулаки. Кейго издаёт негромкое «Эм», и мальчик поворачивается к нему, приподнимая брови. Сощуренные ярко-голубые глаза холодные, словно лёд. Кейго неуверенно улыбается. – Я Кейго Таками, – выпаливает он, не совсем зная, что нужно сказать. – Эм-м... приятно познакомиться? Расскажешь о Комиссии? Меня правда туда могут принять? У мальчика округляются глаза. Он отчего-то резко хватается за закрытое повязкой запястье и подаётся вперёд. – Тебя зовут Кейго? – требовательно спрашивает он. Кейго, помедлив, кивает. Ему непонятна такая реакция. – Да. А что? Мальчик несколько раз открывает рот, но снова закрывает, не издав ни звука. Рукой он по-прежнему сжимает запястье. Ярко-голубые глаза беспорядочно бегают по его лицу. Льда в них больше нет. Лишь чистейшее, обжигающе-яркое удивление и... радость? Почему он радуется? – Почему... ты радуешься? – сбивчиво выговаривает Кейго. – Ты?.. Мальчик коротко выдыхает и произносит: – Тойя. Меня зовут Тойя.

* * *

У него есть всё. Уютная тёплая комната, вкусная еда, когда захочется, маленькие радости вроде похода в выходной день в кино или парк аттракционов, заботливые и внимательные люди, которые собираются использовать его причуду не для краж и мелкого хулиганства, а чтобы спасать других людей. Люди, которые старательно обучают его самой лучшей в этой жизни вещи – как стать настоящим героем. Иногда Кейго кажется, что в его жизни даже появился бог. Старатель. Он приносит в его жизнь всё, о чём он просил когда-то. Он забирает его из старой жизни – иногда, когда ему снятся кошмары, окутанная в огонь фигура врывается в них, как когда-то ворвалась в их дом, и кошмары, съёживаясь, тают, позволяя Кейго спокойно уснуть. Он открывает ему дверь в новый мир – где он, сын вора, может стать полезным обществу человеком и, быть может, однажды тоже спасти чью-то жизнь, тоже стать чьим-то сияющим героем, прогоняющим кошмары. Он приводит к нему Тойю. Тойя. Кейго улыбается, шепча это имя, и чувствует, как теплеет запястье. Словно по венам, что складываются в имя у него на руке, струится солнечный свет. Иногда запястье теплеет, даже когда Кейго молчит, и он улыбается тогда ещё шире – это значит, что где-то там его имя произносит Тойя. Они очень редко видятся. Хотя Тойя тоже учится здесь, они почти не пересекаются – Тойя старше на два года, он почти закончил подготовительный класс, и ему этой весной поступать в Юэй, а для Кейго подготовительный класс только начался, и ему уже сейчас нужно приложить массу усилий, чтобы в будущем тоже получить рекомендации для поступления. Он тоже хочет поступить в Юэй – и быть как Тойя. Быть как Старатель. Тойя его восхищение отцом, к удивлению Кейго, не разделяет – что странно, будь у него такой отец, он бы не замолкал о нём ни на секунду. Но Тойя молчит. Тойя вообще молчаливый – в те редкие моменты, когда им удаётся выбраться вместе в город и побродить немного по улицам – пока не придёт время Тойе возвращаться домой, а Кейго – на базу – говорит в основном только Кейго. Тойя его слушает. Почти всегда с лёгкой, чуть снисходительной улыбкой – ещё бы, он ведь уже почти состоявшийся герой, всё то, что вызывает у Кейго восторг, ему самому давно уже известно, он даже лично знает каждого героя из топовой десятки – но всё равно с интересом и удовольствием, иногда задавая вопросы и беззлобно поддразнивая, когда Кейго слишком сильно начинает восторгаться. Идти рядом с ним просто потрясающе. Кейго не может описать это чувство, заполняющее его изнутри всякий раз, когда Тойя оказывается рядом. Даже солнечный свет тёплый не настолько, даже огонь, даже сам Старатель – да, он светит ярко и тепло, но всё равно не так. Свет, который приносит ему Тойя, не просто разгоняет темноту – темнота рядом с ним попросту не может существовать, и когда Кейго возвращается после их небольших прогулок, его никогда не посещают кошмары. Рядом с Тойей он словно купается в потоке чистого света. Как будто солнечные и лунные лучи переплетают его тело. Как будто звёзды сияют внутри его сердца. Как будто кометы летят по его венам. Как будто его соулмейт, его вторая половинка, его родственная душа идёт рядом с ним и легко ему улыбается. Улыбаться Тойя перестаёт только когда Кейго заводит речь о Старателе. Он не кривится, не просит замолчать – просто в ярко-голубых глазах медленно проступает тот самый лёд, что видел Кейго в их первую встречу, и он сутулит плечи, как будто стараясь отгородиться от произносимых слов. – Извини, – говорит ему Кейго однажды. – Просто я очень хочу стать таким же героем, как и он, однажды. А ты разве нет? – Нет, – отвечает Тойя негромко. – Если и становиться героем, то точно не таким, как мой отец. – Почему? – удивляется Кейго. – Потому что мой отец не герой. Кейго пытается его переубедить, пытается рассказать об огненной фигуре, прогоняющей его кошмары и вытащившей его из мрака на свет, но все слова словно разбиваются о плотную ледяную стену, и он замолкает. Больше о Старателе в его присутствии Кейго старается не говорить. Но с тех пор он чувствует между ними крошечную, словно трещина во льду, пропасть.

* * *

Время идёт. Тойя поступает в Юэй, но почему-то не выглядит особо радостным по этому поводу. Когда Кейго при первой их встрече после поступления налетает на него с вопросами, Тойя отвечает односложно и без энтузиазма. И лишь под конец, видя его расстроенное лицо, легко треплет по волосам и признаётся, что был лучшего мнения о тех, кто планирует посвятить свою жизнь героике – и тех, кто их к этой жизни готовит. – Я просто разочарован немного, Кейго, вот и всё. – Ты ждал чего-то другого? Тойя молчит, осторожно сжимая его запястье и задумчиво обводя линии своего имени пальцем – у Кейго внутри вспыхивают новые галактики, – и произносит негромко: – Я ожидал лучшего.

* * *

– Они не похожи на героев. – Кто? – Мои одноклассники. Они сидят у узкой речушки за городом и, закатав штанины до колен, болтают в тёплой воде ногами. Тойя упирается ладонями в колени и сосредоточенно смотрит в прозрачную воду. Кейго пускает перья закручивать в воде небольшие волны. С каждым днём он владеет ими всё лучше и лучше, сказываются выматывающие тренировки. – А что нужно вообще делать, чтобы быть похожим? – интересуется он. Тойя улыбается, глядя на него. – Ну, ты вот, например, похож. – Спасибо, – серьёзно благодарит Кейго. – Только это не ответ. Если твои одноклассники не похожи на героев, тогда они кто, злодеи? – Нет, Кейго, не злодеи. Но и не герои. Они... – он замолкает, собираясь с мыслями, – они все пришли в Юэй не для того, чтобы помогать людям. Кто-то пришёл, чтобы похвастаться своей силой, кто-то – чтобы стать популярным, кто-то – чтобы заработать. Если спросить их, готов ли кто-нибудь из них спасти человека, пожертвовав своим здоровьем, а может, даже жизнью, зная, что этот поступок не покажут по новостям и не будут обсуждать в Интернете, зная, что единственной платой за него будет благодарность этого человека – а порой спасённые даже на благодарность скупятся – почти никто из них не ответит «да». Герой, – Тойя сжимает кулаки, – на сегодняшний день просто образ для публики. Пустая оболочка. И таких, – он разводит руками, словно пытаясь объять раскинувшийся за речкой город, – десятки. Сотни. Только на геройском факультете сорок человек – и почти столько же выпускается ежегодно. Четыре десятка мнящих из себя что-то недоучек вливаются в и так трещащее по швам геройское сообщество каждый год – и тех из них, кто всё-таки станет хотя бы подобием героя, можно пересчитать по пальцам. Так зачем вообще набирать так много? Зачем выпускать так много, почему нельзя отсеять всех тех, кто с первых дней кичится своей будущей зарплатой, хвастается грядущей популярностью или убегает с полигона, ставя под удар окружающих, потому что боится порвать костюм? Кейго смотрит на него почти что в ужасе. Тойя молчит – и кривит губы. В глазах его пылает яростное пламя. – Если гордое имя «герой» носит тот, кто геройствует на публику, но превращает жизнь собственной семьи в ад, это ли не доказательство, что звание «героя» сейчас – как фантик? Пока он яркий и привлекающий внимание, сожрут любую начинку, не обратив внимания, дерьмо под ним или конфета. – Тойя, – осторожно зовёт его Кейго. Тойя поворачивает к него голову и моргает. Пламя в его глазах гаснет. – Извини, – он разжимает кулаки и расправляет скомканные брюки. – Увлёкся. – Ничего, – качает Кейго головой. – Я задал вопрос – ты ответил. – Не согласен со мной? Кейго пожимает плечами. – Я не знаком с твоими одноклассниками, мне сложно судить. Но... думаю, что каждый заслуживает шанс стать тем, кем он мечтает быть. Хотя бы попытаться стать. – Даже если он этого не заслуживает? – прищуривается Тойя. – Да, – щурится в ответ Кейго. – Потому что я тоже не заслуживал. Но твой отец... – Не надо. О моём. Отце. Кейго замолкает. Ему кажется, что та старая-старая трещинка между ними сейчас разрастается до размеров полноценной пропасти. Имя на руке впервые пульсирует не солнцем, а болью. Тойя трясёт головой и поднимается на ноги. – Извини, – повторяет он, стряхивая с ног капли воды и обувая кеды. – Увлёкся. Он протягивает ему руку, и Кейго, секундно помедлив, хватается за неё и поднимается следом. – В парк? – предлагает Тойя. – Ещё не так поздно, успеем. Кейго кусает губу и качает головой. – Не могу, – отвечает он, низко наклоняясь, чтобы поднять свой рюкзак. – Тво... Кхм. Меня пригласили сегодня присоединиться к вечернему патрулированию одного про-героя. В рамках практики. – Тебя пригласил мой отец, да? – Да. В ярко-голубых глазах что-то дрожит. Будто подёргивается льдом. – Ясно, – произносит Тойя. – Тогда, наверное, тебе пора? Кейго невольно вздрагивает, стискивая лямку рюкзака. Тойя смотрит на него – и, вздохнув, берёт его за руку. – Пойдём. Я провожу. ...Они идут в сторону станции, обмениваясь осторожными репликами и понемногу начиная снова смеяться. Метка у Кейго на запястье снова наливается теплом. И чуть-чуть, как будто на самом дне – холодом.

* * *

Тойе шестнадцать, когда он заживо сжигает своих запертых в пустом классе одноклассников, говорит, что его имя отныне – Даби и объявляет, что присоединяется к недавно сформированной Лиге злодеев. Кейго смотрит это по новостям, так сильно сжав кулаки, что потом обнаруживает на ладонях кровавые лунки от впившихся ногтей. Он не может поверить. Он не может поверить. Он не может поверить. Но вот он – на экране. Тойя. Он ходит по базе весь день, пытаясь выведать у учителей и забежавших на пару минут героев то, что, быть может, утаили СМИ, но ничего нового не узнаёт – лишь то, что Даби-Тойе удалось сбежать, но это было ясно и так – раз по новостям не показали традиционную картинку, как закованного в антипричудные наручники преступника ведут к полицейскому автомобилю, – и возвращается к себе в комнату. Забирается с ногами на кровать, кутается в крылья – как в детстве – и дрожит. У него ощущение, что руку выше запястья сковало льдом. Кейго дышит на запястье, пытаясь разогреть холодные вены, почти целует имя – и шепчет, шепчет его бесконечно, словно молясь. Как в детстве. Тойя. Тойя. Тойя. – Это больше не моё имя, – произносит такой знакомый голос. Кейго вскидывает голову и неверяще смотрит на появившуюся в оконном проёме фигуру. На Тойе его старая чёрная школьная форма и чёрный же плащ, спускающийся ниже колен. Лицо сосредоточено. Глаза спокойны. – Как ты?.. – выдыхает Кейго. – Я услышал, как ты меня зовёшь. Губы у Кейго дрожат. Тойя тихо вздыхает и спрыгивает в комнату, прикрывая за собой окно. – Зачем? – выдавливает из себя Кейго, стискивая руки в кулаки и не обращая внимания, как ноют свежие ранки. – Хотел увидеть тебя напо... – Зачем ты их убил! – выкрикивает Кейго, и лицо Тойи вздрагивает – но только на долю секунды. – Они бы всё равно умерли, – ровно отвечает он. – Потому что они не герои?! – Да, – слышится такое же ровное в ответ. Кейго вскакивает на ноги, раздувая ноздри. Ему больно, обидно и больше всего – страшно. Не за себя. Метка по-прежнему холодная и застывшая. Мёртвая. – Тойя... – Я теперь Даби. – Только не для меня, – Кейго вскидывает запястье, и Тойя вздрагивает снова. – Тойя, – он с нажимом выделяет его имя, – зачем? – Геройскому миру не нужно несколько десятков вчерашних школьников, не отличающих реальные катастрофы от симуляторов и не знающих, как вести себя, когда на самом деле становится плохо – тем более Академия всё равно настрогает их заново в том же количестве. Геройскому миру нужны перемены. Реформы, – Тойя поднимает голову, и в его глазах вспыхивает пламя. – Зачистка. – И ты пришёл сюда, чтобы зачистить и меня? Тойя удивляется. Даже пугается, кажется – вновь вздрагивает и сжимает в кулак правую руку – чтобы не метнулась к запястью. – Я пришёл сюда, чтобы предложить тебе присоединиться. Несколько секунд Кейго смотрит на него, распахнув глаза, а затем, тяжело сглотнув, подходит ближе. Касается его запястья, обводя своё имя – и чувствует, как наконец по венам течёт тепло. Он хочет прикоснуться к нему губами, но знает, что больше не имеет права. – Я герой, – почти отчаянно произносит он. – Я не злодей, Тойя. Я хочу не обрывать жизни, а спасать их – как когда-то спасли меня. «Как когда-то спас меня твой отец» – повисает беззвучно в воздухе. – Я хочу быть героем, Тойя. Как Твой Отец Лицо Тойи каменеет. Он тянет руку на себя, вырывая её из пальцев Кейго – его рука безвольно падает вниз – и делает шаг назад. Кейго никогда не думал, что от боли в руке может так болеть сердце. – Мой отец – не герой, – произносит Тойя негромко. – И однажды ты это поймёшь. Кейго закрывает на секунду глаза – а когда открывает, комната уже пуста. Лишь тихо звенит от ветра распахнутая оконная створка.

* * *

– Мы приняли решение не отправлять вас в Юэй в этом году. Кейго пожимает плечами. Наставник приподнимает брови. – Вы не удивлены? – Это было логично, сэр, – ровно произносит он. – После случившегося вряд ли в новом году в Юэй будет вообще набор. Наставник несколько раз кивает. – Да, это так. Но это не значит, что ваша геройская карьера тоже должна взять перерыв, – он складывает вместе кончики пальцев рук. – Мы много вложили в вас за эти два года – и нам приятно видеть, что всё вложенное окупилось. Так что, посовещавшись, мы решили, что вы достойны стать частью Комиссии в качестве героя-стажёра. Кейго наклоняет голову. – Спасибо, сэр. – Ваша стажировка начинается с завтрашнего дня. Потрудитесь получить все распоряжения и расписание у секретаря внизу. – Да, сэр. Наставник поднимается на ноги и, проходя мимо него, на секунду сжимает пальцами его плечо. – Хорошо владеете собой. Это похвально. – Да, сэр, – отзывается Кейго. – Спасибо, сэр. Короткая кривая гримаса трогает его губы так быстро, что вряд ли это можно заметить. Он действительно хорошо владеет собой. Ещё и не тому научишься, чтобы не корчиться от боли на людях.

* * *

– Вы выбрали себе имя? – Да. – Вы отказались от старого? – Да. – Добро пожаловать в Комиссию, Ястреб. Кейго – Ястреб – позволяет губам растянуться в улыбке, пожимая крепкую сухую ладонь. Вряд ли кто-то догадывается, что он даже не чувствует к ней прикосновения. Онемевшая метка на запястье на секунду прожигает льдом сильнее, чем обычно, и К... Ястреб кусает щёку, не переставая улыбаться. Тойи нет давно. А теперь не будет и Кейго. Отныне он Ястреб.

* * *

И только вернувшись в комнату, чтобы собрать вещи – стажёру нет смысла жить при базе, Комиссия выделяет им жильё в городе – Ястреб плотно закрывает дверь и сползает по стене, до крови кусая замёрзшее запястье. Солнца нет уже полгода.

* * *

Многие говорят, что им было больно, когда они рвали отношения со своим соулмейтом, но почему-то никто не говорит насколько. Никто не говорит, что это – будто тебе отрубают сразу половину тела, и фантомные боли мучают тебя до кровавых слёз. Никто не говорит, что это – ледяной ожог, осколки льда под кожей и снежная крошка в лёгких, до онемения замёрзшая душа – она ничего не чувствует, но ей всё равно больно. Никто не говорит, что это – о, это постоянно. Каждая секунда – боль. Каждый удар сердца – боль. Как раскалённый кнут по телу – и рана, и ожог одновременно, не оставляя следов на коже, зато располосовывая до крови, до крика душу. Эта боль не проходит. От неё нельзя отвлечься – ни работой, ни тренировками на пределе возможностей. Он ложится спать, чувствуя боль, просыпается, чувствуя боль, и снится ему тоже – боль, чёрная, густая, беспросветная. Холодная. Ястреб теряет сознание как-то раз и, падая, мимолётно успевает понадеяться, что хотя бы следующие несколько минут будет свободен. Но, открывая глаза, осознаёт – он не помнит ничего из того, что было, пока он лежал без сознания. Кроме боли. Никто не говорит ему об этом. Никто не говорит, как жить, когда струящееся по телу солнце гаснет, когда горящие в сердце звёзды тухнут, когда кометы рассыпаются холодной пылью и забивают вены. Никто не говорит, что существовать без соулмейта, вероятно, возможно – но жить решительно невыносимо. Но Ястреб живёт. Ястреб улыбается каждый день своему отражению в новеньком геройском костюме и заставляет себя жить дальше. Через боль. Через холод. Его спасли когда-то не для того, чтобы он сейчас сдался. Он ведь герой.

* * *

Лига злодеев не собирается брать перерыв после массовой гибели студентов в июне. Теракты и атаки следуют друг за другом, почти без перерывов – и самое страшное, что мирные жители почти не гибнут. Гибнут только герои. Когда количество погибших героев превышает число спасённых гражданских, и Комиссия, и агентства про-героев начинают бить тревогу, но поделать ничего нельзя – их заманивают в ловушку, точно в умело сплетённую паутину, на самую яркую приманку – человеческие жизни. Приманка почти всегда остаётся в живых – почти. И страшной ценой они осознают, что плата за это – их собственные жизни. Когда один раз группа героев заходит в здание, в котором держат заложников, самоуверенно рассудив, что раз заложников никогда не убивают, не убьют и теперь, ровно спустя секунду после того, как истекает отведённое для спасения время, все пятеро вылетают из окна седьмого этажа – мёртвые ещё до того, как их тела касаются асфальта. Так рисковать никто из героев себе больше не позволяет. Атаки продолжаются. Герои гибнут. Ястреб не спит уже вторые сутки, лавируя от одного разрушенного здания к другому и пытаясь порой уже не спасти даже – хотя бы вытащить тело, прежде чем его погребёт под развалинами. В том, что он видит в одном из зданий Тойю, он винит как раз недосыпание и усталость, потому что когда он резко оборачивается, едва не налетев с размаху на полуосыпавшуюся стену, там, где только что стояла фигура в чёрном плаще, уже никого нет. Ястреб убеждает себя, что это просто игры уставшего и сонного разума. Что чёрный плащ – если он вообще там был – мог носить кто угодно, от какого-нибудь героя, с которым он ещё просто не познакомился, до мелкой сошки Лиги, мнящей себя Чёрным властелином и одевающейся соответственно. Он никак не может быть уверен, что это Тойя. Рука и метка онемели слишком сильно, почувствовать, как когда-то, он его не сможет – равно как и позвать. Метка не услышит. Тойя не услышит. Тойя уже давно не отзывается на это имя. А Даби не его соулмейт. Он никак не может быть уверен. Только сердце всё равно болит сильнее, чем обычно.

* * *

Ястреб почти верит уже, что это действительно лишь его образ его измученного сознания, когда к нему приходит Даби.

* * *

Приходит, как и в прошлый раз – через окно, мягко спрыгивая на пол и шурша полами плаща. Ястреб смотрит на него, не в силах оторвать взгляд. Волосы не красные уже, а чёрные, растрёпанные больше, чем ему запомнилось. Ярко-голубые, пылающие, словно ледяной пожар, глаза. Несколько новых шрамов. Сердце болит так, что ему, уже привыкшему, хочется кричать. Так болит онемевшая конечность, когда по ней снова начинает течь кровь и кислород. Ястреб сцепляет руки за спиной и вскидывает подбородок. – Пришёл убить? – Пришёл забрать. Ястреб почти смеётся. Его с такой тщательностью наработанное умение владеть собой рассыпается сейчас в прах. В ледяную крошку. Звёздную пыль. Даби делает шаг к нему. – Я пришёл тебя забрать, – повторяет он, протягивая к нему руку ладонью вверх – как к дикому животному, которое надо приручить. Ястреб качает головой, отходя назад. – Я не пойду. – Ты мой соулмейт. – Разве? – Ястреб демонстративно смотрит на запястье. – Я что-то не вижу здесь имени «Даби». А ты видишь? – он протягивает запястье к нему. Почти рядом с потускневшей надписью отчётливый синяк от зубов. Губы у Даби дёргаются. – Тебе плохо, – медленно произносит он. – Мне тоже. Мне тяжело без тебя, и я хочу тебя забрать. – Только Тойя имеет на это право. А ты больше не Тойя. – Уж не ты ли говорил, что только не для тебя? С губ Ястреба всё же срывается смешок. Интересно, это насколько больно ему сейчас, что боли как таковой он не чувствует? Насколько она сильна, раз тело не способно её воспринимать? – А уж не ты ли говорил, что слышал, как я тебя зову? Неужели услышишь теперь? – Ястреб кривит губы. – Что за имя мне нужно теперь шептать? Пламя в ярко-голубых глазах взметается вверх. Ястреб не успевает среагировать – Даби оказывается рядом с ним в два шага и с силой сжимает его запястье. Пальцы касаются потеплевшей тут же метки. В сердце глухо ворочаются зажигающиеся снова звёзды. Ястреб задыхается. – Пока эта метка на твоём запястье, – жёстко произносит Даби, – не имеет разницы, как меня зовут. Ты всё равно принадлежишь мне, Кейго Таками. ...и гаснут снова. Ястреб словно видит самого себя со стороны. Шаг – в сторону. Взмах – рукой. Перо скользит в неё, когда она уже почти касается запястья. На пол капает кровь. К ногам Ястреба падает полоска окровавленной кожи. Ястреб зажимает кровоточащую рану на запястье, но кровь просачивается даже сквозь плотно прижатые пальцы. Она широкая и глубокая – наверное, всё слишком сильно прихватил. Но он не знал точно, как глубоко под кожу проходит метка, поэтому пришлось действовать наверняка. Он осторожно отнимает пальцы от запястья. Вместо имени на нём – разорванные вены и обнажившиеся мышцы. – Ну вот и всё, – легко произносит Ястреб, с трудом сдерживая истерический почти смешок. – Этой метки больше нет на моём запястье. Он толкает носком ботинка окровавленную полоску – прямо в сторону Даби, оставив на полу красную полосу. – Можешь забрать. Ты ведь всё равно приходил за этим. Он обходит застывшего на месте Даби, запрыгивает на подоконник и распахивает окно. Кровь заливает руку, но ему всё равно не больно. Ему не больно. Ему не хорошо. Ему никак. Пусто. – И ещё, – добавляет он, повернув голову. – Кейго больше нет. Меня зовут Ястреб. И прыгает вниз, расправляя крылья.

* * *

...И падает с высоты второго этажа, тяжело рухнув на мостовую. Крылья отказываются его держать. Ястреб лежит щекой на тёплом пыльном камне, прерывисто дыша, почти не слыша взволнованные крики прохожих из-за шума в ушах, и не чувствует ни-че-го.

* * *

Рану на руке ему залечивает знакомый с исцеляющей причудой. Только всё равно остаётся ощущение, что от него отхватили здоровенный кусок – не от руки даже, от сердца. От души. Вместо боли теперь – отчаянно-холодной – поселяется такая же отчаянно-холодная пустота. Лёжа без сна в кровати по ночам, Ястребу кажется, что он слышит, как со свистом втягивает в себя воздух чёрная дыра у него в груди. Иногда ему кажется, что она с каждым разом втягивает не просто воздух, но и органы тоже – постепенно, понемногу, но. Внутри разрастается сосущая пустота. Вместо метки на руке грубый, широкий, неровный шрам. А кажется, будто ещё одна дыра. Он то и дело водит по шраму пальцами и удивляется, что вместо зарубцевавшейся кожи не проваливается ими в пустое пространство. Что кисть не отваливается при неосторожном взмахе – потому что он не чувствует, как крепится она к запястью. Что грудь не переламывается пополам – потому что по ощущениям там сейчас должна быть кровоточащая дыра с обломками рёбер и колотящимся в агонии сердцем. Что душа не покидает тело – потому что того, что привязывало её к нему, больше нет. Даже неизвестно, что хуже – боль или пустота. Ястреб пытается отвлечься, окунувшись в работу. Берётся за любую миссию, лезет в любую ловушку, работает на износ – до опустевших крыльев, до крови из носа, до синяков под глазами – когда он приходит домой, на бессонницу больше попросту нет сил, и хотя сны его тоже полны бездонных пропастей и чёрных дыр, в которые он бесконечно падает, Ястреб слишком устаёт, чтобы на них реагировать. И это идёт в несомненный плюс его карьере. Иронично до слёз – Даби, приходивший забрать его от героев, сделал всё, чтобы Ястреб среди них закрепился. Даже Старатель оценивает трудолюбивого стажёра – всё чаще просит выделить именно его для патрулей и оставляет работать с отчётами. Ястреб не против – у Старателя легче всего засидеться допоздна, потому что он сам трудоголик, в прямом и переносном смысле ночующий на работе. Ястреб узнаёт всё больше и больше нового о нём – но так и не понимает до конца смысла слов тогда-ещё-Тойи «он не герой». Он настоящий герой. Ему даже не свойственна любовь к популярности, которую Тойя так презирал у одноклассников. И за оплатой не гонится, руководствуясь лишь единственным – спасением жизней. Ястреб узнаёт всё больше и больше нового о нём – и так и не понимает, почему Тойя ненавидит человека, олицетворяющего слово «герой» – таким, каким он сам хотел его видеть. – Проклятье, – вдруг произносит Старатель, хлопая ладонью по столу. Подпрыгивают стаканчики с карандашами и папки для бумаг. Ястреб поднимает взгляд от отчёта и вопросительно смотрит на него, убирая за ухо упавшую чёлку. Старатель хмуро рассматривает маленький картонный прямоугольник у себя в руках. Фотография? Хотя нет, вроде календарь. – Забыл, – бормочет он, поднимая голову, и, встретившись глазами с Ястребом, светлеет лицом. – Ястреб, ты не против кое-куда слетать? Ястреб с готовностью разминает затёкшие от бесконечной писанины пальцы. – Всегда рад, Старатель-сан!

* * *

Вот она – тёмная сторона трудоголизма, думает Ястреб, держа в руках корзину с цветами, и улыбается даже немного этой мысли. Заработаться и забыть о дне рождения жены. Впрочем, неудивительно – если учесть, с какими масштабами они сейчас работают. Повезло Старателю, что у него есть достаточно быстрый стажёр, способный и купить цветы, и вручить их до того, как день подойдёт к концу. Пожалуй, это ему тоже зачтётся. Клиника, где находится сейчас Рей Тодороки – Ястреб не удивляется этому факту, он ещё пару месяцев назад слышал краем уха, что она попала туда с нервным истощением – уже закрыта для посещений, но его пропускают беспрепятственно. Наверное, Старатель договорился, пока он летал за цветами. Ястреб подходит к нужному зданию, пару секунд раздумывает, насколько этичным будет взлететь и постучаться сразу в окно – благо вот оно, выходит прямо на внутренний дворик – и, вздохнув, решает, что лучше всё же будет по-скучному подняться на лифте и войти через дверь. Рей явно выглядит удивлённой его приходом, но встречает радушно, с порога предлагая чай. Ястреб, помедлив, соглашается – сам не понимая толком, почему, но отчего-то чувствуя в светловолосой женщине с не по годам усталым взглядом острое одиночество. Палата, больше похожая на уютную однокомнатную квартиру, совсем не выглядит жилищем именинницы – ни цветов, ни украшений, ни торта даже – странно, у неё же есть дети, насколько Ястреб помнил, неужели не захотели? Или забыли тоже? Хотя нет, насчёт цветов он всё же ошибается. Пышный букет неизвестных ему, но очень красивых цветов обнаруживается на подоконнике, прикрытый лёгкой полупрозрачной занавеской. От вида ярко-синих бутонов пустота у Ястреба в груди сжимает сердце. Их цвет невероятно напоминает цвет пламени Даби. И цвет его глаз. Рей ловит его взгляд, брошенный в сторону подоконника, но ничего не говорит. Они пьют чай вприкуску с простеньким печеньем – деньрожденческого торта у неё не было и впрямь, Ястребу даже стыдно, что он сам не подумал – но кто бы мог подумать, что никто из её семьи не озаботится этим? – и разговаривают. Вначале скованно и несколько односложно, на самые общие темы, но Ястреб умеет располагать к себе людей, и уже через несколько минут они вместе смеются. У Рей от смеха блестят глаза, делая её моложе на добрый десяток лет. Она совсем не похожа с сыном – кроме, пожалуй, белоснежной, даже на вид тонкой кожи – и всё равно Ястреб улавливает что-то общее. Улыбка, смех, прищур глаз, изгиб бровей – полчаса спустя он видит в ней так много прежнего Тойи, что его имя невольно срывается у него с губ. В комнате повисает тишина. Рей вздыхает, заправляя длинную прядь за ухо. – Вероятно, ты хочешь знать, что я думаю о всей этой... ситуации? – негромко спрашивает она. Ястреб чуть сильнее сжимает в ладонях чашку. Пожалуй, у него есть небольшой шанс разобраться во всём получше, наверное, не стоит его упускать. – Я знал Тойю, – признаётся он ещё тише. Рей чуть удивлённо приподнимает брови. – Мы... дружили. И... виделись вскоре после того, как всё случилось. Он объяснил мне причины. Но я, – Ястреб, усмехнувшись, пожимает плечами, – я так и не понял. Рей наклоняет голову к плечу. – Понимаешь, Ястреб-кун, я не оправдываю действия Тойи. Я попросту не имею права – хотя бы ради тех матерей, чьих детей он лишил тогда жизни. Но понять его – да, я могу. И я его понимаю. Люби мой муж свою семью хотя бы вполовину так же сильно, как он любит свою работу... – она страдальчески хмурит брови и тут же осекается, прикрывая глаза. – Старатель-сан? – удивлённо переспрашивает Ястреб. Рей поднимает на него взгляд. – Что ты сам о нём думаешь, Ястреб-кун? – Он замечательный герой, Рей-сан, – честно отвечает Ястреб. – Я равняюсь на него с детства. Рей задумчиво водит кончиком пальца по краю чашки. – Ты вряд ли мне поверишь тогда. Ястреб хмурится. Её голос – тихий и усталый, почти измученный – поднимает в памяти давно забытый диалог. «– Мой отец – не герой. – Почему ты так говоришь? – А, точно. Он ведь герой для тебя, да? – Ты же сам знаешь, зачем спра... – Тогда ты мне всё равно не поверишь». Тойя тогда так и не объяснил. А спустя несколько месяцев ушёл. Ястреб стискивает ладонями чашку. Тут что-то не так, только что? – Объясните, пожалуйста, Рей-сан. Рей вздыхает, чуть медлит и говорит: – Что ты знаешь о браках ради причуд?.. * * * Рей рассказывает долго – негромким, спокойным, чуть задумчивым голосом. Ястреб слушает её, сжимая всё больше остывающую чашку, и чувствует, как шевелятся от услышанного мелкие перья. – ...когда стало понятно, что Шото на самом деле унаследовал обе наши причуды, нужда во мне отпала, – Рей слабо улыбается и обводит ладонью палату. – И меня отправили сюда – чтобы не помешала становлению сына героем. Тойя, – её лоб пересекает короткая морщинка, – очень тяжело на это отреагировал. В принципе, он всегда тяжело реагировал на любые острые моменты в семье – а их было предостаточно. Он защищал Юми и Нацуо, когда Энджи срывался на них – они вышли слишком обыкновенными, сразу два ребёнка подряд, унаследовавшие всего лишь мою причуду, да и то не в полном объёме, он забирал Шото с тренировок, которые Энджи устраивал ему, надеясь пробудить его причуду раньше положенного срока, он защищал меня – и это всё несмотря на то, что отец вымещал всё потом на нём же. Тойе было тяжелее всех нас – и он всё равно старался как мог. Рей молчит ещё немного – Ястреб растерянно глотает холодный уже чай, не чувствуя даже вкуса – и произносит: – Но если честно, я уверена, он ушёл из-за своего соулмейта. Ястреб вздрагивает так, что не опустей его чашка, точно пролилось бы на скатерть. – Эти цветы мне приносит Тойя, – внезапно говорит Рей, и Ястреб вскидывает поражённо голову. – Каждую неделю, когда завянет предыдущий букет. Он не забывает семью, даже сейчас – и именно поэтому я уверена. Он не оставил бы семью просто так. Он не лишил бы их единственного защитника – особенно Шото, которого после пробуждения причуды начали тренировать на износ, – на её лице снова мелькает страдальческая гримаса. – Но то имя у него на запястье – я так и не узнала, встретил ли он этого человека или нет – значило для него слишком много. Когда, – Рей секундно стискивает челюсти, – когда Энджи сообщил ему, что договорился уже о его помолвке с девушкой из семьи, владеющей довольно редкой причудой, он чуть не сжёг дом. – О... помолвке? – запнувшись, переспрашивает Ястреб. Рей улыбается с грустью. – Энджи счёл, что даже просто добавить подобную причуду в нашу семью – уже большое достижение, а если уж обе причуды, как это случилось с Шото, объединятся в каком-нибудь из их детей... – она поводит плечом. – В этом весь Энджи – возможная сила, сила, которую можно будет в будущем направить на борьбу со злом, для него всегда стояла во главе всего. Он... – Рей сжимает губы, – он и впрямь замечательный герой, Ястреб-кун, я не думаю, что ты неправ, но нам всем было бы легче, если бы он был обычным человеком. Он просто не может играть одновременно две роли. Он – герой, и он отдаётся этому полностью, со всей страстью, готов положить жизнь на защиту посторонних, но на роль отца и мужа его попросту уже не хватает. У Ястреба подрагивают руки, и он снова вцепляется в чашку. – Тойя знал, что отец не отступится, – продолжает Рей. – И что при необходимости заставит его жениться – он бы нашёл нужные рычаги, это не так сложно. Надавил бы на нас, отыскал бы его соулмейта и давил бы через него – Тойя никогда не показывал ему свою метку, но ведь были и другие способы... А Тойя не мог этого позволить. Он ушёл через четыре дня после новости о помолвке, и пойми меня правильно, Ястреб-кун, он ненавидит героев и их систему – и хочет её изменить, я не оправдываю методы, но я понимаю, что им движет. Он объявил себя злодеем, потому что не хочет иметь с героями ничего общего – и это я тоже понимаю, но причина ещё и в том, что как только его имя стало связанным с Лигой злодеев, для Энджи он перестал быть, – она с силой сцепляет пальцы. – Сыном. Наследником. Всем, кем был до этого – а значит, рычаги давления отпадают. Причина, по которой он ушёл – не главная, нет, но одна из – это желание защитить. Нас. Свою родственную душу. Возможно, другие похожие на наши семьи. Люди не верят, когда им говорят, что человек, спасающий других, губит собственную семью, – Рей внезапно улыбается, – я даже по твоим глазам сейчас это вижу, Ястреб-кун, не спорь, – добавляет она, когда Ястреб открывает рот – я всё равно не собираюсь тебя убеждать, я просто отвечаю на твою просьбу – уж прости, что так пространно. Но раз люди не верят словам, Ястреб-кун, значит, нужно действовать.

* * *

После посещения больницы Ястреб ещё полчаса летает по округе, пытаясь прийти в себя. В голове пульсирует предательская мысль – а может, Тодороки Рей не так просто легла в эту клинику? Может, нервное истощение – всего лишь прикрытие для чего-то более серьёзного? Потому что то, что она рассказала, решительно не может существовать. Человек, так ярко светивший для него всю жизнь, не может погрузить своих собственных родных в настолько непроглядный мрак. Человек, ставший для него спасением, не может быть ночным кошмаром для собственных детей. Человек, который... привёл к нему Тойю, не мог хотеть так цинично забрать его у него навсегда. Но мысль то и дело сбивают образы. Холодный взгляд Тойи. Усталый взгляд Рей. Резкий голос эхом отдаётся в ушах: «Если гордое имя «герой» носит тот, кто геройствует на публику, но превращает жизнь собственной семьи в ад, это ли не доказательство, что звание «героя» сейчас – как фантик?» Ястреб кусает губу и складывает крылья, увеличивая скорость. Вдалеке виднеется здание агентства – и на самом верхнем этаже всё ещё горит свет. Единственный способ узнать всё наконец-то точно – спросить у Старателя. И он даже знает, что именно следует спросить.

* * *

Старатель действительно ещё в офисе – перебирает отчёты, те из них, что не успел закончить Ястреб. Окно чуть приоткрыто, впуская прохладный вечерний воздух, и Ястреб пользуется такой удобной лазейкой, залетая в кабинет, минуя нелюбимый лифт. – Спасибо, – бросает ему Старатель, не поднимая головы. Ястреб машет руками. – Не стоит благодарности. У вас очень милая супруга, мы даже побеседовали немного. Звук, который издаёт Старатель, можно счесть одобрением разве что с натяжкой, но Ястреб правда старается. – Я и не знал, что Тойя, оказывается, был помолвлен, – он усмехается. – А я думал, что мы дружили. Бедная девушка, вот удар-то, надеюсь, она хоть немного сейчас опра... – Она училась с ним в одном классе, – не дав ему договорить, произносит Старатель. У Ястреба сжимается в ком желудок от осознания. – Даже так, – растерянно проговаривает он. Старатель бросает на него короткий взгляд и пожимает плечами. – Они всё равно особо знакомы не были, так что нет смысла переживать – она умерла, скорее осознавая, что её убил одноклассник, чем жених. Его слова остро цепляют мысли. – Не были особо знакомы? – Ястреб приподнимает брови. – Но они же были помолвлены, как... Ещё одно равнодушное движение плечами. – Это была договорённость между семьями. Она обладала весьма редкой причудой и могла бы неплохо сказаться на будущем нашей семьи. Но Тойя, к сожалению, не оправдал возложенных на него надежд. У Ястреба начинает мелко звенеть в ушах. Не оправдал... надежд? – Хорошо ещё, что со всей этой ситуацией договорённость о помолвке Шото не сорвалась. Ему кажется, что он сам сейчас – срывается. С неба на грубый асфальт. – Шото-кун? – он морщит лоб. – Разве ему не только шесть? – Так даже лучше, – бесстрастно отвечает Старатель. – Будет время привыкнуть и не будет желания бунтовать. Тойя даже слышать не хотел о помолвке, и в итоге мы лишились перспективной причуды в семье, а потерять будущую невесту Шото будет невероятным упущением – её причуда созидания уникальна. Кстати, – он прикасается пальцем к подбородку и задумчиво трёт. – Я бы посоветовал тебе приглядеться к Мируко. Настаивать я не могу, но... советую. Ваши причуды сходного типа и вполне совместимы. Дети могут унаследовать сразу обе – или даже получить какую-нибудь третью, как результат слияния. – Мируко? Стажёр второго года из Юэй? Старатель-сан, мы же даже особо, – Ястреб сглатывает, – особо не знакомы. Старатель собирает все отчёты в одну стопку и стучит ей по столу, выравнивая листы. – В наше время браки лучше строить на причудах, обеспечивая семье будущее, а городу – поколение героев, на которых можно положиться и которым можно будет оставить своё дело, чем на чувствах, которые не обеспечивают ровным счётом ничего, – он поднимается на ноги и задвигает стул. – Нет смысла рисковать и получить в результате беспричудного ребёнка или ребёнка с ослабленной, бесполезной причудой. Лучше быть заранее уверенным, что твои дети однажды станут героями. И сделать нужно для этого всё. – Старатель-сан, – Ястреб окликает его, когда он уже касается ручки двери. Старатель поворачивает голову. – Вы сказали, – Ястреб прикрывает на секунду глаза, – что не можете настаивать. Но если бы могли – настояли бы? Старатель смотрит на него несколько секунд. И пожимает плечами снова. – За неимением ещё более удобных вариантов – да. До завтра, Ястреб. И закрывает за собой дверь.

* * *

Как он добирается до квартиры, Ястреб не помнит. Полное осознание происходящего находит постепенно, медленно, но неотвратимо, словно прилив, и он вот-вот должен захлебнуться. Ястреб лишь надеется, что его окончательно накроет уже после того, как он окажется в квартире. Он едва успевает. Паническая атака ударяет через секунду после того, как он дрожащими пальцами закрывает дверь. Ястреб сползает вниз по стене, задыхаясь, чувствуя, как колотится всё тело. Спокойные слова. Равнодушный взгляд. Сожаление не об умершей шестнадцатилетней девочке – а о потерянной причуде. И ужасающая, чудовищная убеждённость в правоте своих суждений и действий. Ужасающих, чудовищных суждений и действий. Рей сказала чистую правду. Тойя сбежал, желая их всех защитить. Желая всё изменить, желая всё исправить и – защитить. Защитить его, Ястреба, в том числе. От собственного отца. Из-за которого – какая же ирония – Ястреб решил тогда остаться. Потому что должен – за спасение, за шанс. Быть. Героем. Таким же, как тот самый сияющий теплом человек, забравший его из ада – и всё это время устраивавший ад собственной семье. «Нет смысла рисковать и получить в результате беспричудного ребёнка или ребёнка с ослабленной, бесполезной причудой». Ястреб задаётся вопросом – а забрали бы его из ада в детстве, не будь у него полезных крыльев – и сгибается от внутренней боли пополам. Пальцы впиваются в колени. Пустота внутри разрастается до немыслимых пределов, так, что он почти не ощущает самого себя, не оставляя ничего – даже того единственного, на что он ещё опирался. Вместо тщательно выстраиваемого внутреннего мира теперь валяются обгоревшие обломки. На ощупь они – как зарубцевавшийся шрам. Его бог оказался дьяволом. И у него снова нет ничего. И на этот раз – даже имени на запястье. Ястреб сжимает пальцы в кулаки и плачет.

* * *

Выследить Тойю – Даби, Даби – на удивление не составляет труда. Перо, оставленное возле клиники, чтобы отследить того, кто приносит в палату Рей свежие букеты, приводит его к ничем не примечательной многоэтажке недалеко от центра. Ястреб поднимается на третий этаж. Дверь открывается почти сразу. Даби стоит на пороге – почти не изменился, даже шрамов не прибавилось, думает Ястреб – а затем заглядывает ему в глаза. Они больше не яркие, а поблёкшие – бледно-голубого, словно застиранного цвета. Под глазами залегли такие тени, что они кажутся не синяками даже – шрамами. Перед ним стоит человек, давно, очень давно живущий в агонии. Ястреб не знает, чего ему хочется больше – отшатнуться и убежать или упасть на колени. Он кусает губы и делает шаг вперёд. Даби без слов пропускает его внутрь. Они смотрят друг на друга в полумраке коридора, а затем Даби – всё так же, без слов – толкает рукой какую-то дверь в стене, и в коридор сразу вливается поток солнечного света. Даби идёт туда. Ястреб идёт вслед за ним. В комнате светло и просторно – огромные окна без занавесок, накрытая потёртым пледом тахта у стены, несколько стульев – у одного из них сломана спинка. Даби садится как раз на него и складывает руки на коленях. – Теперь ты пришёл за моей меткой? – ровно спрашивает он. Ястреб чувствует, что не в силах сказать даже слова. Что не может даже покачать головой – ему кажется, что хоть одно движение, и он рухнет, рассыпавшись на части. Тело такое пустое, что это дезориентирует. Решившись, он делает осторожный шаг. Ещё один. Ещё. Пока не соприкасается почти что с коленями Даби. Ему в ладонь – как и в прошлый раз скользит перо. Даби щурит побледневшие глаза и протягивает ему руку. Запястье перевязано какой-то чёрной тряпкой. Ястреб морщится, тяжело дыша – и тянется рукой с пером к его руке. Только другой. Не левой – а правой. Даби расширяет недоумённо глаза, когда Ястреб вкладывает перо ему в ладонь. И опускается перед ним на колени, вытягивая собственное израненное запястье. – Я пришёл вернуть свою.

* * *

Кровь гулко капает на пол, пока Даби вырезает у него на запястье своё имя. Ястребу кажется, что вместе с кровью из него наконец вытекает пустота и боль. Он смотрит на своё запястье. Вместо изящно выведенного имени теперь там неровные, рваные, глубоко врезанные в кожу буквы. Вместо аккуратного «Тойя» – грубое «Даби». И это кажется настолько правильным, что Ястреб задыхается. Когда последняя линия пересекает его запястье, и перо выпадает у Даби из руки, Ястреб приоткрывает рот, чтобы хоть что-то сказать, но не успевает. По телу, давно замёрзшему и замершему, словно из прорванной плотины стремительным потоком растекается тепло – только сейчас это не солнце. Его не греет. По телу течёт огонь. И он обжигает. Ястреб так и замирает – с открытым ртом и распахнутыми глазами, чувствуя, как Даби сжигает его дотла. И в сердце не вспыхивают больше звёзды – там извергаются вулканы. Лава струится по венам, выжигая застывшую там некогда звёздную пыль и обращая в пепел чёрные дыры. А вместо галактик под кожей закручиваются огненные смерчи. Ястребу так больно. Ястребу так хорошо. Ястреб живой. Наконец-то. Даби зубами стягивает тряпку с запястья – прямо по коже, полностью закрывая имя «Кейго», аккуратно и тщательно, будто клеймом, выжжено «Ястреб» – и шепчет тихо, касаясь метки губами. Ястреб чувствует, как вспыхивает огнём его собственная метка, растекаясь жаром от запястья по телу, и всхлипывает почти беззвучно, не в силах делать полноценный вздох. Он так скучал. Он так скучал. Прости, прости, прости, прости. Он даже не осознаёт, что шепчет это, когда Даби притягивает его к себе. Обнимает его – Ястреб вжимается всем телом, заполошно дыша ему в шею – и отстраняется, заставляя поднять на него взгляд. В ярко-голубых – опять – глазах пылает пламя. Пламя, которым горит теперь его метка. Даби смотрит на него – и наклоняется к его губам.

* * *

Даби целует его жёстко и властно, выжигая собственное имя у него на губах, закрепляя на него полное и абсолютное право. И оспаривать его больше Ястреб не собирается.