Я буду с тобой до конца

Сердце бьется все чаще и чаще, И уж я говорю невпопад: «Я такой же, как вы, пропащий, Мне теперь не уйти назад» . Низкий дом без меня ссутулится, Старый пес мой давно издох. На московских изогнутых улицах Умереть, знать, судил мне бог. 1922

Герману исполнилось тридцать пять, когда он оказался в Нью-Йорке. Город его не впечатлил. Повидавший многое, мужчина уже пресытился лоском и наслаждением. Ему были не интересны яркие билборды, посещение театров на Бродвее и яркие ночные рейв-клубы, где каждую ночь музыка сотрясала стены. Не интересовал Егера так же и секс, что словно паутинной сетью оплетал улицы и отовсюду тянуло смрадом похоти. Цель была одна: сделать бизнес. Заработать деньги, обзавестись связями, настроить каналы поставок и зажить спокойной, поистине прекрасной жизнью. Никаких погонь, никаких перестрелок, никаких убийств – пять лет в русской тюрьме стали достаточным сроком для свободолюбивого Егера, чтобы всю жизнь, как его отец, находиться в ритме "убей или убьют тебя". Хотелось пожить для себя. Впервые насладиться чем-то. И, возможно, обзавестись виноградником где-нибудь в Бургундии на старости лет, до которых Герман все же надеялся дожить, а потом потягивать прекрасные напитки с закуской в виде голландского сыра до самой смерти. Идеальная мечта. Ровно два с половиной года были потрачены на свое дело. Найти место, обустроить его со вкусом, решить вопросы документов и войти в элитную часть города. Появившийся из ниоткуда немец, что сорил деньгами направо и налево привлекал внимание куда интенсивнее, чем самые известные актёры. И хоть внимание это было не массовым, но стоило больше, чем любое другое. Егер умел преподать себя: идеально выглаженные дорогие костюмы, часы стоимостью более полумиллиона, притягательная улыбка-оскал и цепкий взгляд изумрудных глаз, что сводил с ума любую даму. Они были готовы открыть свои души, рассказать все секреты и лечь в чужую кровать лишь бы хоть раз почувствовать каково это, когда тебя трахает воплощение Аполлона, сошедшее на землю. Все эти два с половиной года байкерская группировка под названием "Dunkelheit", так же внезапно появившаяся в городе, организовывала свое дело. Вот она, тайная жизнь мужчины, укравшего сердца дам и выигрывающего каждую словесную дуэль, всегда умеющего подсластить где надо и одарить вниманием тех, кто это заслуживает: проституция, наркотики, недвижимость, продажа оружия и, конечно же, рэкет. Подмяв под себя несколько улиц, байкеры попросту установили новую власть, а всех противившихся быстро отправили на тот свет. Денег хватало – недвижимостью занялась Хайден групп, контракты которым выбивались легко и просто; наркотики приносили свой доход без особых усилий; оружие продавалось за большие деньги в массы и подешевле тем, кто пришел через знакомство, будь то уголовник или же девушка, что одна боялась ночами ходить по переулкам. Проституция, впрочем, идеально расположилась в "имении" самого Германа. Rabbit быстро получил славу, и доход с него стал невообразим. Двойная жизнь была не в новизну, потому ночи свои немец проводил в роскоши и грязи посменно – гулял по приёмам, а затем отправлялся в свой клуб и наблюдал за тем, как за стойкой очередная ночная бабочка предоставляет свои услуги толстосуму с большим кошельком и потными руками. Это было привычно. Это не пугало. Такой была жизнь Германа Егера: грязь и лоск, смешивающиеся вместе. К тридцати девяти Егер обзавёлся новой игрушкой и впервые у него появился столь большой и длительный интерес к чему-то, кроме своих дел. Правильнее сказать к кому-то. Игрушку звали Сато Иоши. Голубоглазый, со спутанными волосами, чуть худой от недоедания, но вполне красивый, он сам попал к Герману, словно мотылёк, летящий на убивающий свет. Такой же прекрасный, как и пугающий своей решимостью, желанием заработать и любовью к свободе. Немец прекрасно знал: все, что ему сам Сато показал, лишь фальшивка – документы и адрес не были настоящими, хоть и хорошо сделанными, а сам юноша был нем как рыба, за весь год нахождения в клубе не рассказав ни одной личной истории. Егер не стал узнавать сам – попросил своих ребят лишь присматривать за клиентами Сато и ждал, терпеливо и долго, зная что совсем скоро сможет насладиться этой игрушкой сполна. Изумруды чужих глаз каждый раз опасно сверкали, стоило им вновь увидеть рядом Сато. В сорок у Германа случились отличные выходные, испортившиеся лишь в самом конце. Внезапный звонок отца, срыв в родную страну, две недели вне города, наполненные столь ненавистным решением чужих проблем. И тогда руки Егера вновь погрузились по локоть в кровь, а сам он не вылезал из ошметок чужих внутренностей, выкуривая по пачке в день и теряя все то спокойствие, что было получено в Нью-Йорке. Сато стал отдушиной в противовес этому аду. Стал котенком, который ластился при каждой встрече, дарил свою любовь, а потом убегал гулять подолгу, всегда после возвращаясь домой, под крыло Егеря, который с присущей ему жадностью вбирал все от начала и до конца, не оставляя ни единого шанса пропустить хоть малейшую долю наслаждения. Для немца Сато был личным наркотиком, зависимость от которого выявилась лишь со временем. И этот сводящий с ума мальчик должен был привыкнуть к тому, куда ему всегда следовало приходить, когда появлялись проблемы. Герман присматривал за ним издалека и прекрасно знал, что когда-нибудь ему придётся сломать эту игрушку так же, как он ломал каждую в своей жизни, оставляя их позади и не позволяя стать своей слабостью, обрушить планы на легкую и спокойную жизнь в будущем. Но внутренний зверь в нем желал другого: связать, запереть, не выпустить, ослабить и заставить к себе привязаться. Одно из желаний Егер с довольной улыбкой и чистой душой выполнил. Манипулятором он с детства был превосходным

***

— Говорят, к тебе попал новый товар, Макманус? — Тебе не стоило приезжать сюда только ради этого, Присцилла. Я вроде бы ясно дал понять, что скажу, когда придёт время. — Ой, да не волнуйся, не волнуйся! — сидящая чуть повысила голос, помахав руками, и оперлась локтями о стол. — Я всего-то приехала посмотреть на наших деток, наших сокровищ, — девушка оскалилась, сделав глоток из бокала с вином, и закинула ногу на ногу, чуть обнажая подвязку на своей ноге, где виднелась рукоять ножа. — Разве не могу? — Ты знаешь, что все идёт как надо. Не понимаю с чего бы Элизабет посылать свою верную собачонку сюда. Или мне стоит ей напомнить, — Джеймс прищурился, — что она не является моим боссом? — О Всемогущий, ты как всегда, честное слово. Присцилла обидчиво надула губки и хмыкнула. Епископа она знала всю свою жизнь. И все, что она помнила из детства, было связано с этой церковью и школой рядом с ней. Сад, где росла яблоня, небольшой огород, где они трудились по лету, ежедневные молитвы и голос мужчины, который раскатисто звучал под сводами ранним утром, когда при лучах восходящего солнца они за закрытыми дверьми церкви возносили молитвы Ему. — Как не одобрял раньше, я и сейчас не понимаю твоего желания работать с той стервой, — старший пожал плечами, откидывая голову назад на спинку кресла, и закуривая. — Разве там лучше, чем было здесь? — Я всегда хотела попасть ближе к Нему, ты же знаешь. А Элизабет с Рондо выполняют самое важное задание для нас, они несут волю предков и Его волю. Разве этого мало? — И правда, как же я мог забыть о твоём стремлении. Старость – она такова. — Не волнуйся, Джеймс. Когда ты станешь совсем немощен я позабочусь о тебе и оставлю все. Мы будем жить где-нибудь в маленьком домике, я буду носить тебе свежие яблоки и поить церковным вином! Хороша жизнь, да? — Присцилла засмеялась и отсалютовала бокалом, делая большой глоток. Священник на это лишь тепло улыбнулся, наблюдая за юной дамой. Ей только-только исполнилось двадцать один, ещё совсем молодая, не потерявшая наслаждения от всего вокруг, верующая всем сердцем и очаровательная до глубины души. Она с детства привлекала внимание, была громкой, весёлой и не боявшейся других. Бегала к епископу с каждым вопросом и стремилась оставаться на подольше, внимательно вслушиваясь в разговоры взрослых. И епископ, что не имел семьи и не планировал никогда её заводить, относился к девушке с отеческой любовью и заботой, хоть и понимал, что время неумолимо быстро и Присцилла когда нибудь перестанет быть маленькой девочкой даже в глазах самого мужчины. — Я могу остаться у вас, а? — собеседница обошла стул мужчины, обнимая его сзади и оперлась грудью на спинку кресла, чуть свесив голову. — Ну пожалуйста, пожалуйста! Буду вести себя хорошо и послушно, могу даже подменить тебя на одной из утренних молитв! Не так давно сам Папа дал мне разрешение проводить службы за особые заслуги! — Как пастух своего стада, я сам направляю их, и вверенную мне паству тебе не отдам даже на разочек, не надейся. — Епископ прикрыл глаза, рукой накрыв ладонь девушки, нежно сжимая её. — Но остаться позволю, так и быть. Могла сразу признаться, что скучала? Городила тут чушь всякую. — Ну, почти угадал! Я и правда услышала слух, якобы ты подобрал себе какого-то мужчину, попавшего в беду. — И кто сказал? — Сорока на хвосте принесла. — Присцилла подмигнула, отходя обратно к столу, и залпом допила свой бокал. — Я же смогу на него взглянуть? Всего одним глазком. — Может быть, может быть... Есть у меня на его счёт некоторые мысли. Такой талант пропадает. Но возраст у него не подходящий... кто ж знает что из этого выйдет? — Ты ведь можешь его проверить. А если не пройдёт — убить и дело с концом. — Если за следующие сутки ничего не произойдёт, может быть я и подумаю над этим. После разговора с епископом на заднем дворе Герман ещё долго сидел у себя, ожидая когда стрелка часов наконец достигнет двух. "Пора". Немец снял обувь, оставшись в одних носках, хрустнул пальцами и легко выскользнул за дверь, осмотревшись. В ночи и без света коридоры церкви выглядели пугающе, но Егер знал: пугает не отсутствие света, а то, что там появляется. Осмотревшись, мужчина дошел до лестницы и прислушался. Дыхание стало медленнее и бесшумнее, все тело напряглось в ожидании любой опасности, а повадки стали поистине животными — сейчас Герман был больше похож на дикого зверя, что выслеживал свою добычу, чем на того, кто так бессовестно крался по коридорам священного места. Для начала следовало осмотреть кабинет епископа – он должен был крепко спать и никак не повлиять на планы мужчины. Да и что может делать священник в два часа ночи на рабочем месте? Аккуратно спустившись на этаж ниже, Герман прислушался на секунду и мышкой проскользнул по коридору, держась ближе к стене там, где тьма была гуще. Попасться сейчас на чужие глаза было бы очень проблемно, да и оправдания ночным приключениям в голове не находилось: вышел в туалет и потерялся? Лунатит во сне? Бред на бреде, честное слово. В следующую секунду чуткого слуха мужчины коснулись чужие слова, и он тут же вскочил в первую попавшуюся дверь очень быстро, но как можно тише, прикрыв её за собой. "Кто, блять?" — Я помолюсь и сразу спать. — Чем тебя обычный зал не устроил? — Разве это правильно по-твоему? Приехала в родной дом, да ещё и с такой реликвией, а молиться буду перед алтарем только... Макманус, я уже не маленькая, чтобы не понимать что к чему. — Будь тише, Присцилла. Не буди никого. А то ведь не одна ты захочешь понести ночную службу, придётся ещё и остальных брать. Мне сейчас, честно говоря, это совсем не хочется делать. — Ещё и епископом зовешься, тьфу. — обладательница женского голоса тихо рассмеялась и Егер нахмурился, пытаясь понять, о чем именно они говорят, — а ведь должен наоборот гореть желанием. — В отличие от кое-кого я с восхода солнца и до самого его заката тружусь на благо Его и своих прихожан. Имею право на сон и отдых. — В этот раз ты победил, не спорю больше. Спустя несколько минут чужие шаги совсем стихли и немец аккуратно выскользнул из своего укрытия. "Это то, о чем говорил Вальмир?" Желание узнать тайну превысило все остальное, и Егер, отбросив всю свою осторожность и верное правило "не ходи туда, где тебя скорее всего раскроют, без подготовки", быстро прошёл вслед удалившемуся звуку, сохраняя приличную дистанцию. Собеседники спустились в главный зал. Скрипнула, как показалось, дверь, а после Герман, наконец достигший поворота, понял, что не видит совершенно никого. Выход был только один — там, где сам мужчина и прятался. Рациональная часть мозга подсказывала, что тайный проход, скорее всего, очень хорошо замаскированный, нужно возвращаться обратно и выяснить все завтра. Чутье твердило – то, что за этой дверью, не просто так скрывают от чужих глаз, и вероятно это то, о чем говорил Вальмир. Нельзя в это лезть. Слишком опасно. Не рациональная часть мозга предлагала дождаться, пока неожиданные гости исчезнут и все проверить. Налево пойдешь – коня потеряешь, направо пойдешь – жизнь потеряешь, прямо пойдешь – жив будешь, да себя позабудешь. Егер сжал челюсти. Тихо прошёл в противоположную сторону зала и притаился, выбирая самый глупый, но одновременно с этим самый весёлый в данных реалиях вариант. Если уж играть, то только ва-банк. Епископ и его подруга, ранее не виданная Егерем в стенах церкви, вышли из подвала только через полтора часа. Дверь находилась у самого алтаря. Замаскированная под деревянную стену, она скрылась в небольшой нише в дальнем углу и чтобы попасть внутрь пришлось бы пригнуться. "Около 150, не больше". Терпение иссякало. Жажда узнать тайну становилась все явней. Герман попал внутрь без проблем. Легко нажал на край двери, кое-как нащупав её при тусклом свете огней, и ступил внутрь. Это было похоже на те самые секретные проходы из фильмов про потаенные сокровища и приключения, которые вошедший так любил смотреть, когда был еще подростком. Его приводили в дикий восторг приключения Индиана Джонса, героев трилогии “Мумия” и как Николас Кейдж раскрывал тайны убийства президента. Каменные ступени уводили глубоко вниз, а путь был виден лишь благодаря свечам в медных круглых подсвечниках, вмонтированных прямо в стены. Мужчина сглотнул, прикрывая дверь за собой, и повернулся лицом к неизвестности, делая первый шаг. Ровно 12 ступеней. И чем ниже идущий спускался, тем больше чутье его вопило о неправильности происходящего, в то время как сердце вдруг обретало лёгкость и Егер осознавал, что все заботы и мысли, раньше беспокоящие его, исчезали. Не было больше плохих воспоминаний и чувств, смятение отступило, взамен оставив лишь четкое осознание веры. С последней ступени Герман сошёл уже очистившим свой разум и готовым к тому, что его ждёт. Он знал: такова Его воля. Круглый каменный зал был теплым несмотря на свое расположение и облицовку. Пустой пол и стены, ничего лишнего. И лишь на возвышении в середине лежало то единственное, ради чего это место и было задумано: белоснежное перо на красной бархатной подушечке. Оно излучало теплый, согревающий божественный свет, от которого не хотелось отрывать свой взор. Герман опустился на колени перед постаментом. Сложил руки в молитвенном жесте и безмолвно зашептал, не в силах даже моргнуть. Слова сами пришли в его разум, и любой, кто спустился бы сюда, мог сказать, что увидел безумного молящегося, который словно в припадке бурчал себе под нос: — Святой Ангел Божий, хранитель и покровитель души моей! Пребудь со мною сегодня, направь меня на путь заповедей Божих и удали от меня все искушения зла. Отеческому провидению Твоему, Боже, поручаю весь мир и смиренно прошу Тебя: ниспошли благодать Твою на святую Церковь, на верховного ее пастыря, Папу Римского, на епископа нашего, на дорогое отечество наше, на мою семью (родителей, детей, родственников), и на моих благодетелей, на больных, путешествующих, терпящих страдания и беды, и на всех, нуждающихся в Твоей помощи. Сжалься особенно над теми, кто не знает Тебя и не повинуется воле Твоей. Всех нас соделай, Боже, верными детьми Твоими. И души усопших по милосердию Твоему да почивают в мире. Аминь. Боже, будь милостив ко мне грешному. Руки тряслись. Колени болели. В голове было пусто и слишком хорошо. Герман не знал, что это, но чувствовал Его присутствие и не мог не преклониться перед такой мощью, прекрасно зная, что именно сейчас он по настоящему уверовал. Вся его жизнь до этого более не имела смысла. Все поступки, все ощущения, все заботы – грош им стала цена перед лицом Его. Есть только здесь и сейчас, есть только Он, и цель существования каждого живого организма сводилась к одному – служить ему верой и правдой, быть покорным, отдать свою свободу и навсегда склонить колени, зная, что после смерти следует освобождение. "Кем я был до этого? Как мог я совершать все те поступки? Как мог я делать это все не во имя Него? Разве заслуживаю я жизнь после этого?" — Грешен, я так грешен, я грешен... Бессвязно шепча лишь эти слова, Егер склонился и ударился лбом о пол, медленно поднявшись лишь для того, чтобы повторить свое действие, совершенно не осознавая что делает. Только одна мысль занимала его отключившийся разум: искупить свои грехи. Я слышу тебя, сын мой. Покайся. И я дарую тебе прощение.