Я буду с тобой до конца

А разум, стоя в стороне, Безумье ревности осудит. Мне даже ад не страшен будет: Страшней другого — ад во мне Алена Кириллина

Счастье было осязаемо. Счастье было на вкус как долька засахаренного лимона. Счастье для каждого было своим, единственным и неповторимым. Для маленького Германа оно выглядело как его родители: улыбающаяся мама, стоящая на небольшой, но уютной кухне их старого дома в родной стране, что, смеясь, нежилась в объятиях веселого отца мальчика, сейчас столь открытого и честного. В глазах его была лишь теплота, а руки аккуратно лежали на талии любимой женщины. Он сидел на высоком стуле за столом, не доставая ногами до пола, и не мог поверить своим глазам, на которые наворачивались капли слез, а в горле ком вставал, не позволяя дышать нормально. Его родители вновь вместе, совсем рядом, нужно было лишь сделать несколько шагов, протянуть руку… Это было столь волшебно, что сдержаться мальчик не смог. Доверился чарующему видению, спрыгивая, и медленно, будто бы от каждого резкого его движения наваждение тут же исчезнет, приблизился к родителям. — Мама..? — Герман аккуратно взял стоявшую женщину за край юбки, шмыгнув, тыльной стороной ладони стирая капли с глаз, и проговорив тихо, все еще сомневаясь в происходящем. — Как ты здесь..? Откуда..? — Мой малыш, — женщина присела, засмеявшись, и большими пальцами стёрла чужие слезы, потрепав мальчика за щеки. — А кто же еще? Я всегда тут была. Как я могу оставить тебя одного, м? Глупыш мой. И Егер разрыдался. Не сдерживаясь и не прячась, крепко обняв маму за шею, носом уткнувшись туда же. Хрупкие плечи подрагивали, всхлипы наполнили кухню, а столь родной запах молока и хлеба заполнил чуткий носик, вызывая лишь большие страдания хрупкого сердца. «Мама, мама, мама». Мама казалась столь настоящей, осязаемой и родной, что все внутри сжималось и рвалось наружу в попытках дать выход эмоциям. Слезы крупными каплями стекали по щекам, впитываясь в платье женщины, и мальчик задрожал всем телом. Он никогда еще не ощущал такого – жалости к себе и одновременно с этим столь сильного счастья от нахождения рядом с кем-то. Забытые чувства любви, заботы, важности и нужности кому-то, возродились и накрыли с головой. — Мой малыш, ты так страдал, — сидевшая нежно провела по взъерошенным волосам и перешла на спину, аккуратно оглаживая её. — Ты у меня такой сильный и смелый. — Я старалася ради тебя, мама, — Егер всхлипнул сильнее, закусывая губу. — Я делал все, чтобы ты могла мной гордиться. Ради тебя и отца... Я так скучал по тебе... — Мне кажется, ты забыл кое-что важное, милый, — женщина чуть повернула голову, теперь говоря мальчику на ухо. — Я никогда не просила тебя об этом, малыш. Ты разве не помнишь о том, что было? — сидевшая чуть крепче сжала чужие волосы, вынуждая мальчика затаить дыхание. — Разве ты не хочешь извиниться перед своей мамой? — очаровательный голос стал лелейно-противным. — Не хочешь попросить прощения за то, что убил меня? Герман застыл и тело его перестало подчиняться разуму. Сглотнул тяжело, чувствуя как слюна становится вязкой и во рту пересыхает. Медленно отодвинувшись чуть назад, все еще не веря в то, что услышал, Егер стоял, не смея больше шевельнуться, и веки его широко раскрылись от ужаса. Он наблюдал за тем, как быстро меняется родной взгляд, становясь злым и наливаясь кровью. Сердце словно раскаленными шипцами стянуло, и новый вдох дался неимоверно тяжело. — Разве не хочешь ты умолять меня забыть об этом, как ты сам поступил? Чтобы я даровала тебе прощение? — женщина прижала руки к своему лицу, губы её растянулись в оскале и из глотки вырвался безумный смех, а после она вскочила. — Разве ты не должен на коленях ползать передо мной после всего, что сделал?! Ты разрушил мою жизнь! Разрушил все, что у меня было! Ты единственный виновен во всех моих проблемах и сейчас хочешь, чтобы я просто не думала об этом? Зачем ты вообще вернулся?! Лучше бы исчез навсегда, как я и просила тебя! Голос перешёл на крик, лицо перекосило, и Егер сделал еще один шаг назад, пятясь. Руки его трясло, голова ходила ходуном, ладони вспотели, и липкое чувство страха расползлось по спине, а волосы на затылке встали дыбом. Женщина перед ним больше не была его мамой. Обезумевшее животное, далекое от подобия человека, чьё лицо исказилось до неузнаваемости, потеряв былое очарование: зубы раскрошились, глаза выкатились из орбит, волосы потускнели обретая болотный оттенок, а кожа сморщилась, иссыхая и стягиваясь, давая рассмотреть каждую косточку в организме, местами разрываясь. Стоявшая не унималась. Кинула взгляд в сторону, бешено вереща, и схватила со столешницы скалку, которой буквально недавно раскатывала тесто для любимого Германом лимонного пирога. Взмах. Удар. Темнота. Егер падает в воду. Чёрная холодная гладь с удовольствием приняла маленькое тело, окутывая его, и мальчик не мог ничего сделать. Крики тонули глубоко в горле, жидкость заполняла лёгкие, обжигая их, а руки и ноги словно одеревенели. И только голос матери до сих пор набатом звучал в ушах: «Ты единственный виновен во всех моих проблемах. Лучше бы ты исчез, как я и просила». И, закрывая глаза, Герман вдруг почувствовал смирение. Такое приятное, тёплое, расползающееся по груди и убравшее все страхи в голове, боль, бессилие. Смирение позволило понять свое предназначение, увидеть свет в полнейшей тьме. Он осознал, что готов уйти. Готов сделать все, чтобы больше его не прогоняли, чтобы не говорили такого, и если его маме будет лучше…он сделает все, чтобы она вернулась и дышала. И чтобы сама стала счастливой, улыбаясь. Чтобы была жива. "Моих усилий было недостаточно. Я вновь подвел тебя. Прости, мам. Я вырос ужасным сыном." Егер сделал последний вдох, признавая собственное поражение, и вода стала для него мягкой периной, уносящей вдаль сознание и разрывая остатки связей с реальностью. Резкая боль привела в сознание. Резкая боль дала толчок, чтобы вынырнуть из болота, принятого за озеро. Резкая боль, расползшаяся по венам, стала спасением от чужого, столь не родного крика в ушах. Резкая боль была освежающей, и голос, что пришёл вместе с ней, вдруг стал единственно верным, правильным и настоящим — голос, что отдал приказ снова жить. Егер проснулся весь в поту. Вскочил, сжав футболку в районе сердца, и почти сразу пожалел об этом, чувствуя как сильно ломило все тело — от головы и до кончиков пальцев, казалось, пронзили сотней игл, вставленных по самые кости. Дыхание все ещё было частым, удары в грудной клетке глухо отдавались в заложенных ушах, а пальцы с ногтями посинели. И только через мгновение, через пелену ваты Егер услышал как его зовут. Он с трудом приходил в подобие сознания, вырывая свой мозг из плена пережитого ужаса. — Герман! Мужчина развернулся. Несколько раз поморгал, стараясь сфокусироваться, и увидел перед собой Сато — беспокойного, с синяками под глазами и блестящим от недосыпа взглядом, полным волнения. — Сапфир, — немец тяжело и судорожно вздохнул, сгребя Иоши в охапку, и прижал того к себе, совершенно не обращая внимания на боль. — Сколько же ты тут сидишь? — голос охрип от долгого нахождения без сознания, но говорить мужчина старался тише, не пугая того, кто так заботился о нем. — Ты проспал больше 20 часов, Вальмир вытащил тебя из церкви тогда, — юноша задержал дыхание и продолжил шепотом: — Я волновался что ты не проснешься. — Как же я мог не проснуться, учитывая что ты был здесь? — усмехнувшись, немец носом провел по чужим волосам, сделав глубокий вдох, и крепче сжал руки. — Бросил бы тебя тут одного? Я ведь говорил, что всегда буду рядом, если тебе это надо. Иоши лишь выдохнул. Глупо улыбнулся в чужое плечо, крепко стискивая в ответ за талию, и прикрыл глаза, наслаждаясь тем, как сильно отдавалось чужое сердцебиение где-то внутри. Это было прекрасным, очаровательным ощущением, которое давало понять лишь одну истину — Герман был жив. А все остальное отступило на задний план, переставая сейчас иметь значение и важность. "Я поступил опрометчиво, но не могу жалеть об этом. Ни сейчас, ни когда-либо в будущем. Егер единственный может понять меня и помочь". Мысли приносили успокоение. Мысли отрезвляли, позволяя отвлечься от ужаса двадцатичасового ожидания без сна, и тяжесть на сердце отступала с каждым мгновением нахождения столь близко к теплому телу. — Где сейчас твой друг? — Егер ослабил объятия, позволяя Иоши чуть разогнуться обратно и осмотрел помещение, не находя искомое. — Наверху? — Нет, нет. Он ушел не так давно, сказав, что надо разобраться с последствиями, — юноша взъерошил свои волосы, отводя взгляд в сторону, и сбивчиво продолжил: — Я ждал, пока ты встанешь, чтобы поехать к нему и помочь.. — Меня с собой возьмешь? — старший белозубо улыбнулся, руками уперевшись в мягкую обивку дивана, прогибая ее. — Я свеж и бодр, как никогда. — Обойдешься. Тебе нужен отдых, да и ты лоб разбил себе... — Лоб? — Нахмурившись, Герман провел по своей голове, нащупав там марлю. — Это когда вообще такое-то случилось? "Что происходило в той церкви? Ни черта не помню". — Да мне известно не больше твоего. Вальмир сказал, что это как-то связано с его заданием, — Парень тактично умолчал подробности. — И что все было уж слишком запутанным. Поэтому тебе однозначно нужно еще отдохнуть! — Иоши чуть повысил голос, прикрикивая: — Не спорь даже! — Боги, ну и как я могу ослушаться своего лечащего врача? — Герман вдруг улыбнулся, в примирительном жесте поднимая руки и подозрительно быстро сдаваясь — Если таков твой приказ, Сапфир, я, как самый послушный больной, буду спокойно лежать на диване и ждать твоего возвращения. А в голове словно бомба взорвалась из разнообразных эмоций и мыслей, жгучим коктейлем разливаясь по венам. Все они сошлись в одной, совершенно невообразимой до этого точке, стоящей внимания: "Я должен выяснить, что из себя представляет Вальмир и почему я потерял память о целых сутках". Ибо для Егера все это казалось глупостью: амнезия от легкого удара? Смех да и только. Ко всему прочему, кем же именно являлся тот, кто назывался главой мафии, что один смог проникнуть в церковь, куда раньше пойти был вовсе не готов? Что изменилось? Как с этим связан сам Сато и о чем умолчал юноша, пряча свой взгляд? Какая же информация пролетела мимо Егера, укрывшись от его наблюдательности, и спряталась в тени, мраком окутывая происходящее? Ответов не было. Пока что. Но сейчас создавалась идеальная возможность выяснить хоть что-то, пока оба мужчины будут отсутствовать и дом останется в полном распоряжении находчивого шпиона. — Я тогда поеду, хорошо? — Иоши проследил за чужим задумчивым взглядом, надеясь, что его слова дошли до больного, сминая пальцы, и встал. — Не делай ничего, что может навредить тебе, и просто жди меня. Надеюсь, это быстро закончится. А лучше всего... собери вещи. Вальмир и его слова "подчистить за собой" кажутся не слишком радужными. — Как прикажешь, малыш. Егер шутливо отдал честь, широко улыбнувшись, и лег обратно, прикрывая глаза. Надо было дождаться пока Сато уйдёт, прежде чем приступать к своим делам.

***

Что такое гнев, наполняющий людские души? В какой момент человек осознает, что он поглощен этим чувством настолько, что не может сдерживать себя? И почему наслаждение от отпускания себя в такие моменты выше, чем любое другое? Вальмир не раз задавался этими вопросами. Потому что людская душа была для него самым интересным ребусом, никак не поддающимся разгадке. Раз за разом он изучал его от и до, проникая в самые глубины, разбирая на кусочки и складывая заново, по итогу получая лишь еще одну новую загадку, которую следовало понять, исследовать. И эмоциональный жгучий коктейль, которые эти самые души приносили с собой, выпивался до самой последней капли, но природу гнева понять демон никак не мог. Лишь только осознавал его: солёный как кровь, горький, отвратительно горячий, зарождающийся так глубоко в чужом естестве, что все внутри закипало от возбуждения и удовольствия от одной лишь мысли о возможности хоть на кончике языка перекатить желанный вкус, разделяя его на составляющие. Гнев был истинным и единственным настоящим в мире людей. Любые чувства можно подделать, солгать, но глаза человека, разъяренного и вместе с тем уже охваченного своей яростью, отличались от любых других: безумные, горящие, дрожащие. Вальмир любил такие взгляды, упиваясь ими и тем, как сильно расширялись зрачки несущих в себе гнев, когда они поддавались ему. Сейчас же глаза самого мужчины горели ярче, чем у жесточайшего психопата в истории – красные полотна с узким чёрным зрачком, по животному яростные и беспощадные. Демон ушел на свою первую, спустя долгий перерыв, бойню, вооружённый до зубов: две пачки сигарет и отсутствие каких-либо обременительных эмоций, кроме той истинной, что его обуревала с самого возвращения в дом, бурлящая в крови и подстегивающая выпустить внутренних бесов на волю, вдоволь давая тем порезвиться. Краткий отдых помог восстановить силы — зализать спешно раны, прийти в себя, подумать над дальнейшими действиями. Вывод напрашивался сам: нужно уничтожить все и вся, испепелить и воткнуть крест на пепелище, после себя оставляя лишь кровавую надпись: "Я приду и по ваши души, ублюдки". Потому что в ином варианте фора была бы потеряна, первый ход проигран, а усилия — потрачены впустую. Признаваться самому себе, что это стало лишь поводом разгуляться, Владыка Тьмы не хотел. Ведь лишь одно сейчас могло дать ему столь нужный выход накопившимся эмоциям, желанию растерзать каждого встречного — хорошая встряска, сопровождаемая людскими криками и запахом гари в носу. Фильтр неприятно обжигает пальцы. Мужчина хмурится, выкидывая тот на землю, тушит носком ботинка и достает новую сигарету, подкуривая, тяжело выдыхая. Стянув пиджак, медленно закатывая рукава рубашки, старший слабо усмехается, понимая, как же иронично выглядит его одежда сейчас. Словно насмешка над будущими разрушениями — белый костюм и в полную противоположность этому чёрная как смоль рубашка. "Аэль бы точно восхитился. Любит же этот дурак повыделываться. Вот и подхватил, кажется. Хотя, знай он о будущих разрушениях", — стоящий сделал глубокую затяжку, заканчивая последние приготовления. — "Скорее бы заныл от того, что я не взял его с собой. Ту ещё истерику закатит ведь по приезду..." Стряхнув пепел, демон выдохнул вверх, запрокидывая слегка голову. Мысли о подчиненном казались более приятными, чем о том, что осталось за спиной и что, а точнее кто, являлся причиной чувств, засевших глубоко внутри и только и ждущих, когда их выпустят на волю. — Кажется, пришло время нам вновь знатно повеселиться, старый друг, — Вальмир поочередно наклоняет голову вправо и влево, разминая затекшие мышцы, и настраивается. Голос его звучит глубже, эхом отдаваясь где-то внутри собственной головы. — Так услышь же мой зов и явись, — демон оскаливается, поднимая одну руку, — Sommeil de roi Aaron. В правой ладони через несколько коротких мгновений мужчина ощущает тяжесть, а мозги, бывшие словно в тумане, очищаются от всех мыслей, существовавших там до этого момента. Набатом звучит лишь одно: "Покарать". — Всегда так нетерпелив, — демон, наслаждаясь каждым движением и новыми ощущениями, пронизывающими тело, подносит чёрную катану к своему лицу, кончиком языка облизывая ее вдоль острого края, позволяя крови с появившегося пореза впитаться в металл. — Сегодня я дам тебе вдоволь напироваться, не беспокойся. Ты ждал этого слишком долго, и я не собираюсь сдерживаться. Немым ответом ему была лишь легкая вибрация в руке, перешедшая от рукояти, и лезвие срезонировало с самим воздухом, довольно откликнувшись на услышанное. Король Клинков был смертоносным оружием, единственным существующим во всех мирах с собственной душой и мыслями. И в чужих руках он становился лишь сильнее, подпитываемый эмоциями и чувствами убиенных, разрушающий все на своем пути без разбора, не забывая, впрочем, и о собственном владельце — цена в уплату за обладание столь сильным предметом легко стала бы смертельной для того, чья жизнь ограничена во времени. Вальмир поднял взгляд. Сплюнул, растягивая губы в усмешке, и одним резким взмахом, даже не подходя к двери, разрубил её наискось, слыша как само естество мира откликается на взмах темным клинком. Дерево с натугом заскрипело, жалобно простонав, и створки свалились под ноги к бесцеремонному гостю, поднимая пыль у дороги, открывая вид на внутреннее убранство уже изрядно разрушенной изнутри церкви. — Мир вашему дому, ублюдки. А меня в свои учения посвятите?! Или же я не тот, кого вы ждали? Легко перепрыгнув через препятствие, Вальмир оказывается внутри, закидывая катану к себе на плечо, и взгляд его загорается лишь сильнее, а клыки удлиняются, делая оскал похожим на звериный. Первая стадия: погружение — Очень прошу, сопротивляйтесь подольше, мои дорогие! У меня отвратительное настроение, и я надеюсь, что когда снесу вам головы, то смогу поднять его хоть чуть-чуть! А играть с безэмоциональными пешками, — Владыка Тьмы швырнул пиджак на одну из скамеек у входа, наклоняя голову, и насмешливо выгибая бровь. — Это просто отвратительно! Словам его вторили лишь выстрелы, и Волдиогад, зайдясь в приступе безумного смеха, одним рывком настиг разрушенный алтарь с девушкой около него, сжимающей в своих руках винтовку. Кровь застилала взгляд. Кровь стекала на землю, впитываясь в неё, и окрашивала разрушенные стены и камни в прекрасный, очаровательный цвет. Красные брызги разлетались вокруг от каждого взмаха лезвием, складываясь в замысловатую картину, смысл которой был известен и виден лишь её сумасшедшему художнику. Кровь была упоительно сладка на вкус и обжигающе горяча. А эти эмоции? Страх, ярость, гнев, осознание скорого конца и смирение с неизбежностью. Пороховая смесь и чистейший кайф, на который подсаживаешься с первого раза — в этом месте его количество было неизмеримым, и обезумевший демон наслаждался каждой каплей, слизывая алые кровоподтеки со своего оружия, запрокидывая голову, прикрывая глаза и довольно мыча. Хотелось большего. Вторая стадия: поглощение — Они так отлично взрастили вас, — Вальмир оскалился, опуская голову, и вытер остатки крови с губ, через растрепавшиеся волосы смотря вперёд, взглядом проходясь по округе. — Достойный скот на убой. Упитанный и столь приятный для поглощения. Ваши души станут первой ступенью, ведущей к изничтожению вашего же рода. — Демон ступил вперед, ногой упираясь на грудную клетку одного из обезглавленных трупов. — И я благодарен вам за эту добровольную жертву! — Мужчина раскинул руки, церемонно слегка поклонившись и поднимая голову, — Молитесь, кричите, бегите, но знайте — кара настигнет вас и Смерть придёт по ваши души, утаскивая за собой во Тьму. Ваш грех — ваша вера и ваши желания. Так ответьте за них, стоя на коленях! Выпрямившись, Владыка Тьмы поднял левую руку. Сложил пальцы в виде пистолета, шуточно прицеливаясь, тихо произнося: "Incendium", имитируя выстрел и отдачу от него. И в здании неподалёку, носящем в прошлом название "Школа церкви Непорочного Сердца Марии" прогремел оглушительный взрыв, сопровождаемый возгоранием неестественно-черного пламени, с удовлетворением облизывающего уцелевшие стены и людей, что кричали в муках, не успев сбежать. Они оказались в плену обрушившихся обломков крыши, удушливого едкого дыма, жара огня и захлебывались в собственных криках, не в силах даже предпринять попытки к побегу. Демон наклонил голову, в задумчивости хмурясь. На его глазах горели сотни детей и подростков, что оставят после себя лишь обугленные кости, но в красных глаза не было ни капли сочувствия — лишь дикий азарт, смешивающийся с наслаждением и удовольствием от происходящего. Обеспокоенность вызывало другое: несколько фигур, отделившихся от школы до взрыва, бегущих в ночной темноте в сторону дороги, пытались укрыться от гнева сумасшедшего. — Разбираться с крысами так хлопотно... Но, черт возьми, как же это освежает. — Зачесав рукой волосы назад, Вальмир снова откинул голову, выдыхая и вогнав катану острием в камень под собой, чтобы достать сигареты. Никотин сейчас был нужнее, чем воздух. И, затягиваясь, демон скосил взгляд и усмехнулся, а зрачки его сузились лишь сильнее. — Я думал, ты уже и не придёшь вовсе. Все веселье пропустил, малыш. Рад тебя видеть. Сато замер, сглотнув тяжело. И не смог в ответ сказать совершенно ничего, не веря своим глазам и открывшейся перед ним картине. Это нельзя было сравнить со сражением — вряд ли у тех, кто сейчас хаотично лежал растерзанный на обломках бывшей церкви был хоть какой-то шанс — безумная резня. "И я вызвал его, надеясь на... что? На то, что все это пройдёт мимо? Надеясь, что чувствовать вину я буду за убиение лишь двух-четырех жертв?" Иоши чуть не стошнило. Ком подкатил к горлу и юноша схватился за рот, стараясь сдержаться. А после, все же себя пересилив, утерся тыльной стороной ладони, поднимая взгляд. — Пришёл помочь, как только смог, но, кажется, ты справился сам... — Это было незабываемо, — Волдиогад очаровательно улыбнулся, наклоняя голову вбок и разворачиваясь к пришедшему юноше — Я хорошо провел время. Может, мне стоит тебя за это поблагодарить? — мужчина присел, что-то ища под своими ногами одной рукой, второй не переставая держать сигарету, при этом мурылкая себе под нос незамысловатый мотивчик. На лице Сато появилась кривая усмешка, а немигающий взгляд устремился на демона. "Бешеный. Он стоит в крови по локоть, даже лицо его… и ещё хочет мне спасибо сказать?! Сколько людей он вообще вырезал? Сначала ругает меня за эмоции, а потом сам упивается ими. Точно с ума сошел". — Нашёл! — демон выпрямился резко, прерывая чужие мысли громким возгласом, вновь показывая зубы, а после в один прыжок оказался рядом с замершим юношей, протягивая ему одну из отрезанных голов, с шеи которой еще капала кровь, держа ту за волосы. — Это тебе. Зовут Макманус, еще около получаса назад был тут главным епископом и одновременно с этим лучшим хирургом. Он очень близок к верхушке, так что, считай, одного из своих обидчиков ты уже убил моими руками. — Очаровательно прищурившись и наклонив голову, Волдиогад буквально всучил свой подарок юноше в руки, несказанно довольный собой и своими действиями. Иоши все-таки стошнило. Третья стадия: слияние. Когда все, что оставалось в желудке, вместе с желчью оказалось снаружи, парень кое-как разогнулся. Вытерся рукавом, с отвращением сплевывая, и взглянул на стоявшего, который прошедшие пару минут только и делал, что причитал: "ох, ну что же ты так сразу" и "ну давай, давай, станет легче". — Твои подарки слегка не в моем вкусе, Вальмир... — Иоши скривился, языком проходясь по десне, желая скрести противный привкус желчи, и во взгляде его читалось желание поскорее убраться отсюда, не желая наслаждаться едким запахом и давиться собственными отвратительными к этому чувствами. — Но я же так старался, — Взгляд собеседника похолодел, сузившись, и лицо его стало холодным, а улыбка исчезла — Или тебе все равно на это? — Не то чтобы... но мне ни к чему отрезанная голова человека. Что я буду с ней делать? Поставлю на полочку и буду смахивать пыль? — Тогда какие подарки тебе подходят? — Демон сделал еще один шаг вперёд, оказавшись опасно близко к Сато, и вдруг резко схватил его за волосы, заставляя вздернуть голову вверх, не давая возможности выбраться. — Может быть, такие? Адреналин бурлил в крови сильнее прежнего. Все происходящее невообразимо будоражило демона — запах огня, смешивающийся с ароматом желанного тела рядом, кровь на собственных руках и тепло дыхания, находящегося столь близко. Но тем, что доводило до точки кипения, были эмоции Сато —лакомый кусочек вкуснейшего яства на свете, неописуемого, столь возбуждающего сознание и доводящего до сладкой ломки внутри. Сдерживаться не хотелось. Хотелось брать свое по праву, ломать, связывать и не отпускать более. Это было животным инстинктом, что двигало мужчиной на уровне подсознания. Волдиогад разводит губы в обманчиво-сладкой улыбке, смотря лишь в широко раскрытые голубые бездны глаз перед ним, отдельное внимание уделив печати Уробороса, столь притягательной в этот момент. Держит крепче прежнего, не давая вырваться, второй рукой прижимая за заднюю часть шеи, и резко целует, грубо сминая чужие губы, так, что воздух выбивает из легких и Иоши держится из последних сил, сжимая чужую рубашку, ощущая как чужой язык нагло орудует в его рту. "Он совершенно точно гребаный псих!" Юноша протестно мычит, руками слабо постучав по чужой груди, словно бы это поможет ему сейчас, когда ноги подкашиваются и мозг плавится от происходящего. А старший лишь усмехается, усиливая хватку, жадно и страстно целуя сахарные губки, внимания не обращая на жалкие попытки вырваться. В каком бы виде и состоянии не был Сато, Владыка Тьмы готовы был заключить его в свои объятия и языком изучать каждый миллиметр желанного тела – изнутри и снаружи. Иоши не сдерживается больше. Кусает резко, ощущая как чужая кровь попадает ему в рот, отчего в голове все же рассеивается сладкий туман и тут же, почувствовав легкое ослабление хватки на волосах, отодвигает голову, хмурясь от недовольства, полностью обескураженный и одновременно с этим разъяренный происходящим. — Совсем сдурел? — шипит парень, упираясь руками в чёрную рубашку, ощущая как неприятно подушечки пальцев становятся влажными, стараясь не думать о том, что стало причиной этому, желая сделать разрыв только больше. — Что на тебя нашло, блять? — Должна быть причина для такого? — Волдиогад облизывается довольно, одну руку спуская на чужую талию, крепко сжимая до синяков, вновь заглядывая в чужие глаза, и тонет в них без возможности выбраться, захлебываясь с каждым метром, но даже попытки выплыть не предпринимая. Если таков был его личный мучитель, безжалостно красивый и жестокий одновременно, то демон готов был на все, преклоняя колени, разрушая мир по кусочкам, лишь бы и дальше видеть, как эти глаза смотрят на него, полные эмоций, честные и открытые. А Сато, видя реакцию мужчины напротив, вдруг тушуется, не понимая как можно выглядеть столь довольно после произошедшего. Перестает упираться, наблюдая за эмоциями на чужом лице, и фыркает, отворачивая голову в сторону, после чего получая лишь недовольный выдох в ответ. Он все же отходит, высвободившись из плена цепких рук. — Пойдем домой. Ты, кажется, здесь закончил. — Иоши разворачиваясь касается пальцами своих губ, слегка поджимая их. — Разве нам не надо спешить? — Через десять минут мои щиты упадут, так что люди смогут наблюдать оставленные разрушения, ты прав. — Вальмир смотрит на чужой затылок, не переставая улыбаться, и чуть склоняет голову, одну руку прикладывая к своей груди. — Как прикажешь, малыш, сейчас же уйдем отсюда. Старший быстро возвращается на руины, не желая опоздать за своим контрактником. Подхватывает свое оружие, в привычной манере закидывая его на плечо, и подходит к единственному уцелевшему месту на всей площади бывшей церкви – скамейке, куда в самом начале скинул свой пиджак. "Оказывается, белый и мне может быть к лицу. Идеальный цвет для чьих-то похорон". А затем, в последний раз окинув руины взглядом, Волдиогад все свое внимание сосредотачивает на юноше, жадно окидывая его фигуру взглядом и облизываясь. В глазах плещется лишь неистовое желание.