Прикосновение.

Я всегда грезил надеждами, которым, должно быть, суждено рухнуть. Но наша доброта, что у каждого своя, пересеклась, превзойдя время. Когда я внезапно поднимаю взгляд к небу, там проступают очертания твоей улыбки. С того самого дня мы видим мир по-разному…

Цзян Яньли действительно любила рассветы куда больше, чем закаты. Любила просыпаться рано утром и тихо, боясь кого-нибудь разбудить, пойти к пристани, любоваться розовыми лотосами, цветами, которые, как говорили братья, ей очень идут. Девушка принимала судьбу, не в силах сопротивляться, была готова выйти замуж за человека, с которым едва знакома, лишь бы клану было лучше. Она совсем его не помнила, они виделись очень давно, и тогда этот загадочный парень вызвал у неё ещё больше вопросов своим отчужденным видом. Кажется, он был совсем не рад решению родителей, но сопротивляться не мог, так же, как и она. А-Ли понимала это, чувствовала, что плывет с ним в одной лодке, и её мало заботило то, что между ними ничего не получится. День свадьбы был уже назначен; ей было известно, что жених тоже находится в Гу Су вместе с Вэй Ином и Цзян Чэном. Ох, как она скучала по ним! Эта чистая и невинная привязанность друг к другу прочно сковала их невидимыми нитями, крепко привязав, пусть и мысленно. А если подумать, что она их не увидит или будет видеть очень редко после замужества, девушка готова была расплакаться. Они с детства были вместе, всегда везде присутствовали втроём, приняли Вэй Ина как родного брата, а он для них таковым и стал, для неё — с первого дня, потому что отец учил дочь помогать другим и быть снисходительной к слабым, мать — наоборот, говорила, что в первую очередь надо заботиться о себе и своих близких, а не о чужих и обездоленных. В Цзян Яньли от матери разве что внешность, а характер больше как у отца — неконфликтный и спокойный, привычка мягко улыбаться и радоваться каждому прожитому мгновению. Но на душе всё равно отчего-то было неспокойно: ей казалось, что что-то произойдет. Поэтому, встав рано утром по своему обыкновению, Цзян Яньли почти не удивилась, увидев, что к берегу прибило бутылку. Кажется, в ней было письмо… догадка неожиданно пронзила сердце. Точно! Кто ещё мог додуматься самозабвенно нарушить правила, который в Гу Су, судя слухом, в два или три раза больше тысячи, пустить предмет по реке и засунуть туда записку! Как хорошо, что течение в этот раз сыграло им на руку. Она улыбнулась, скользя взглядом по написанному. Кажется, Вэй Ин писал это в темноте, потому что почерк казался неразборчивым, но всё равно понятным. «Знаешь, я тут встретил Цзинь Цзысюаня, он рисовал лотосы, а я думал, что он пишет тебе любовное письмо.» Цзян Яньли тихо рассмеялась. «Вот уж не думала, что А-Сянь такой романтик!» — пронеслось в голове у девушки. Безусловно, она была бы не против романтики, но испытывать это всё самой как-то…странно. А-Ли любила книги про романтику, любила слушать истории, но никак не быть в центре сюжета. «Не знаю, дойдет ли оно до тебя, поймаешь ли его именно ты. Я знаю, ты любишь по утрам смотреть на речку в пристани лотоса, может, тебе повезет, и случайно проплывающую бутылку подберешь именно ты. Жалко, что ты не сможешь отправить мне ответную весточку — течение унесёт её в другую сторону.» Вот это обидно. Потому что Цзян Яньли тоже хотела как-нибудь отправить веточку о себе тем, кто её искренне любит и кто о ней заботится. «У меня всё превосходно, я месяц переписывал правила Гу Су, но ни одного из них не запомнил, по крайней мере, Цзян Чэн так говорит. А мне обидно! Я, между прочим, делом занимался. У него тоже там всё прекрасно. Передавай дяде Цзяну, что он примерный ученик, а про меня лучше ничего не говори…» — Даже там время не теряешь, — улыбнулась она, говоря приглушенно, зная, что никто не услышит. Так рано, ещё солнце едва взлошло, а она не спит. В голове крутились разные мысли. Как отправить ответное послание? Всё ли там действительно хорошо? Вэй Ин ведь не нарушил три тысячи правил в Гу Су, верно? Говорят, что за одно там жестоко наказывают… Может, конечно, и надо меньше верить слухам, но Цзян Яньли не могла выкинуть из головы мысли о братьях. Утром мама сказала ей, что помолвка расторгнута. По каким причинам — неизвестно, она зачем-то решила это скрыть, обронив лишь «чертов Вэй Ин! Вечно он всё портит!», а Цзян Яньли даже не могла понять, почему матушка во всём стремится обвинить приемного сына. В принципе, от отца она услышала, что он скоро вернётся обратно в родной орден, и это известие очень её обрадовало. Складывая незамысловатые оригами в своей комнате, А-Ли поняла, что совсем не сожалеет о том, что ей не удастся выйти замуж, но говорить это кому-то было бы не очень культурно и приятно, поэтому она решила не показываться никому на глаза, а в крайнем случае — нацепить на лицо выражение скорби и печали. Ей ведь совсем не жаль.

Грех, звук, жизнь, смерть и я. Мнимая сторона рая. Даже если жажде нет конца, колоколом звенит интерес. Даже раскаяние иссякло. Я следую с отклонением, исполненным на четыре такта. Алый свет солнца, пробивающегося сквозь листву, поднимет тревогу…

Цзинь Цзысюань привык, что за него всё решали другие. Привык к тому, что ему не дают права выбора. Сначала пытался сопротивляться, а потом оставил это ненужное и бесполезное занятие. Это было скучно и неправильно, противоестественно и противоречиво. А ещё противоестественно и противоречиво было то, что его хотели женить на Цзян Яньли. Они и виделись всего один раз, в далёком детстве, и уже тогда он понял, что кто угодно — но не она. Эта девочка — чистая и неоскверненная душа, святой и милый человек, а он — грубый и резкий, токсичный и эгоистичный. Если можно было терпеть другие причуды и желания родителей, то сопротивляться женитьбе парень счёл своим долгом. Тогда, ещё в далёком детстве…он полюбил её ещё тогда. Полюбил слишком сильно, хоть её и не считали красавицей, её мягкие черты лица, красивые и уложенные длинные волосы, одежда клана, сидящая точно по фигуре, нежный взгляд светло-желтых или даже ореховых глаз вкупе с самым что ни на есть ангельским характером нельзя было не полюбить в ней. И именно поэтому он просто обязан обезопасить её от себя. «Знаешь, я на самом деле очень плохой человек. Мы виделись с тобой в раннем детстве, оба — невинные дети, но я даже тогда понял, что мне до тебя не дотянуться. Между нами огромная пропасть, которую мне не удастся пересечь, чтобы тебя догнать. Ты — светлый лучик в беспросветной темноте, могу ли я говорить об этом, разбив твоё сердце? Хотя сомневаюсь, что оно было разбито из-за такого, как я. Знаешь, а я до сих пор помню твой голос, чистый и мягкий, словно лепестки лотоса. Наверное, ты любишь лотосы — они так на тебя похожи, такие же прекрасные и изящные. Знаешь, я вроде ничего к тебе не чувствую — слышу твоё имя и проваливаюсь в пустоту, бездну, медленно поглощающую меня. Слышу твоё имя — и ничего уже не чувствую. Да, возможно, в моём детском сердце когда-то были нежные чувства к тебе, но мы не виделись, как бы мне хотелось — как жаль. Наши родители были глупы, не думаешь? Они не позаботились о том, чтобы мы виделись друг с другом. Разве сквозь года можно пронести друг к другу романтические чувства? Я думаю, что нет. Знаешь, а я ведь когда-то скучал по тебе и рисовал твои портреты в небольшом блокноте на чисто-белых листах, боялся их испортить и запачкать, как запачкаю тебя, если мы будем вместе. Знаешь, я настолько эгоист, что не чувствую ничего, кроме отторжения от всего живого. Я хочу поскорее найти свой смысл жизни. Раньше я жил только ради встречи с тобой, но чувства, эфемерные и непостоянные, куда-то пропали. Как и эмоции в моём холодном сердце. Надеюсь, с тобой такого не случилось и не случится. Ты достойна большего, чем я. У тебя получится найти нормального спутника жизни, получится обрести счастье. Если в твоём сердце есть что-то ко мне — избавься от этого «чего-то», ведь наши пути не пересекутся: это я тебе обещаю. Я обезопасил тебя расторжением помолвки, так ведь? Ты и сама это понимаешь и поймёшь, я надеюсь. Знаешь, а я уже ничего не чувствую…» Он пишет ей это письмо, на глазах — слёзы, искромётный вихрь из воспоминаний в душе заставляет мысленно вернуться в те дни, когда всё было хорошо; когда они не думали ни о чём, просто попытались подружиться. Цзинь Цзысюаню давно говорили, что он не должен, а обязан, ей, наверное, то же самое. Как забавно получилось — они будто в одной лодке, в одной ситуации. Должны быть вместе, но ни капли друг к другу не чувствуют. Должны быть вместе, но уже ничего не чувствуют. — Так это ты тот, с кем я буду вместе, когда мы вырастем? — её голос, её прекрасный голос до сих пор отдаётся звонкими нотками в его сознании. Он будто снова видит эту картину, снова перемещается в детство. Она — красивая, но одновременно с этим и недосягаемая, словно сияющая звёздочка на ночном небе. Вроде близко, а вроде нет. До неё не дотянуться рукой, не достать даже с крыши дома. А он более приземленный, наверняка ей неинтересный, потому что противоположности не так уж и притягивают. Она — хрупкая тень, дрожащая (не) в его слабых руках, однако, это только в подсознании. Её улыбка ослепляет лучше тысячи солц, сошедших на небо воедино. Она — слишком прекрасна для этого мира. Он — опасен для неё. Все было неправильно с самого начала, с самой первой встречи. Родители рассчитывали на то, что они будут вместе. Они ошибались. Недальновидные глупцы. Цзинь Цзысюань почти смеётся грустным смехом разбитого человека. Письмо боязливо отправляет по воде, как говорил Вэй Ин, однако, будто заранее знает, что оно не дойдёт. Пусть он останется в памяти Цзян Яньли лицемерным эгоистом, пусть эта милая девушка забудет его, как страшный сон, а будет вспоминать разве что приводя пример идиота, с которым ей (не) посчастливилось встретиться в жизни. Пусть так, но он обязан её спасти. Это единственное, что он может сделать ради той самой единственной. Ради своей любви.

Я непременно хочу передать тебе свои чувства, и этот миг когда-нибудь настанет, поверь. Я высеку судьбу, к которой привела меня эта душа, ведь наше с тобой обещание до сих пор отзывается в моей груди…

— Как здорово, что я скоро уеду отсюда! Подумать только, год здесь…каким бы он был? В общем, удачи вам, не свихнитесь и возвращайтесь живыми! — Вэй Ин!!! — Ну что я опять не так сказал? Всего лишь пожелал вам удачи! Не Хуайсан снова прикрывает лицо веером, тихо смеётся. Перепалки Вэй Ина и Цзян Чэна прекрасны самим своим существованием, а у него был только старший брат, вечно занятый делами ордена. Он считал этих двоих своими лучшими (и единственными) друзьями, не хотел расставаться с Вэй Ином, а вот Цзян Чэн, видимо, был очень этому рад… — Жду не дождусь того момента, когда ты оставишь нас и Гу Су от своих дурацких методов развлечений, — сказал он, едва узнал о столь радостной новости. — Да ладно тебе! Мы с тобой ещё полгода не увидимся, а ты даже ничего хорошего на прощание не скажешь, — возмущённо пробурчал Вэй Ин себе под нос. Он правда думал, что названный брат хоть что-то адекватное скажет, попросит что-нибудь передать шидзе, а в ответ получил лишь сухое «не пугай там других своими выходками». Для Вэй Ина Цзян Чэн — стоп-кран, который остановит даже против его (и своей) воли, человек, у которого хотя бы тормоза есть, а не полнейшее отсутствие рациональности и безбашенность. — Надеюсь, мы ещё увидимся, — сказал Не Хуайсан, чтобы прервать леденящее душу молчание. — Угу, — Вэй Ин пожал ему руку, дружески подмигнув и резко убежав куда-то в другую сторону, — я скоро вернусь, ждите меня здесь! — И куда его опять понесло… — вздохнул Цзян Чэн. У него даже в мыслях не было догонять и останавливать непутёвого друга. Действительно, его проблемы — это его проблемы, пусть сам с ними разбирается, он же в конце-концов не обязан всюду таскаться за ним…? Вэй Ин точно знал, куда идёт. Место около реки, где они с Лань Чжанем просидели прошлую ночь. Оттуда слышался звук флейты, явно ему принадлежащий. Парень просто не мог не попрощаться с неожиданно найденным соулмейтом, а ещё это был шанс вновь пожалеть о том, что он против познания новых способностей. — Лань Чжань! Звук флейты прервался, на Вэй Ина был устремлён холодный взгляд жёлтых глаз, полный холода и безразличия. — Я всё-таки правильно почувствовал, что скоро выберусь отсюда! Как тут вообще жить можно? Это нельзя, то нельзя, разрешается разве что дышать воздухом, да и то нежелательно…да ладно, шучу, что ты на меня как смотришь? — в шутку спросил он, начав нести какую-то ахинею. — Зачем ты пришёл? — наконец нашел силы спросить Лань Чжань. Его голос почти не изменился, только вот почему-то он казался каким-то…грустным? Вэй Ину кажется это забавным и странным одновременно, что этот человек испытывает грусть. — Хотел попрощаться. Мы же всё-таки приятели. Лань Чжань хочет сказать рвущееся наружу «нет». Не может. Потому что Вэй Ин ему не враг. — Ну всё, мне пора! Наверное, ещё увидимся как-нибудь! — услышав приближающийся звук лодки, темноволосый соскочил с места, но был за руку пойман собеседником. Мысли…их слишком много. Они заполняют голову, повелевают каждой клеткой мозга, атрофируя сознание. Вэй Ин хочет их все стереть, но поздно, потому что Лань Чжань разжимает руку, а в другой держит что-то маленькое, пушистое и… Кролик? Серьезно? — Эй, Лань Чжань, ты чего? Он молча разворачивается, даже не глядя в его сторону. Вэй Ин замирает с кроликом на руках. «И что мне теперь делать?» Заставлять ждать нехорошо, именно поэтому ему пришлось крикнуть в пустоту «пока!» и побежать к пристани, надёжно спрятав зверька, дабы никто не увидел. Лань Чжань не понимает, что только что сделал и зачем так поступил. Это всё противоестественно и неправильно, да и они сами противоестественные и неправильные, только вот его это почему-то мало волнует. Что за странное чувство? Привязанность? Как можно привязаться к человеку, которого сначала ненавидел? Легко, как оказалось. Лань Ванцзи даже тихо усмехается. Какие они всё-таки глупцы. Какой он глупец. Нарушал правила вместе с Вэй Ином, смотрел с ним на ночное небо, пытался понять его сумасбродные мысли и причины поступков. Думал, что не привяжется. Думал, что в его сердце точно нет места привязанности, что в нём давно нет ничему место. И жестоко ошибался. Кажется, он влюблен в этого странного человека, всегда ищущего третий вариант. В человека, отрицающего мир жестокости, но в то же время заинтересованного в изучении темной магии. В человека, который точно не ответит ему взаимностью…

Доверять друг другу переполняющие нас чувства легко — моим воспоминаниям известна эта истина. Я просто продвигаюсь сквозь эту неизвестность, сокрытую в свете и тьме, где вспыхивает наше общее желание.

Наверное, он погорячился, потому что в пристани лотоса ему не очень были и рады. От мадам Юи он услышал лишь роковое: «Это всё твоя вина! Из-за тебя даже А-Ли не может выйти замуж!». Всё бы ничего, ему не привыкать к её упрекам — она его с самого начала ненавидела. А дядя Цзян всегда стремился его защитить. Вэй Ину почему-то горько на душе от этого, а ещё ужаснее о расторжении помолвки между шидзе и Цзинь Цзысюанем, хоть он и ненавидел второго типа, но всё равно… Вдруг они и правда полюбили бы друг друга и жили счастливо. А он, получается, собственными руками разрушил самому дорогому на свете человеку счастье. На душе ужасно, сравнимо с дождем, мрачно бьющим по стеклам. Вэй Ину всё равно, куда он идёт — даже не смотрит на дорогу. Опустошен. Разбит. Уничтожен. А какого сейчас Цзян Яньли? Ей, наверное, хуже, но она будет улыбаться и говорить, что всё в порядке. Потому что она намного его сильнее. Потому что она не хочет, чтобы другие страдали. А он обрёк её на страдания. Ноги будто сами приводят его к ней. Глядя в эти преувеличенно-прищуренные родные глаза, Вэй Ину хочется разреветься, прямо как в детстве, услышать неловкие и нежные утешения в свою сторону, но вместо этого он слишком сильно сжимает руки, что ногти впиваются в кожу изо всех сил, делая больно, но ничего страшного — он заслужил эту боль. Даже большую, чем она есть. — Шидзе… — он даже не может выдавить элементарное «прости». Руки предательски трясутся, сердце заходится лёгкой тахикардией. Ему больно, невыносимо больно разговаривать с ней особенно о том, в чём он виноват, это сам не понял, в чём именно. Цзян Яньли нежно его обнимает, улыбается самой милой и красивой на свете улыбкой, понимая его с полуслова. — Все хорошо. Не извиняйся. — Но… — Я никогда не любила этого человека, — произносит она с лёгкой улыбкой на лице, — и не полюбила бы. Из-за слухов о нём я боялась и со страхом ждала день свадьбы, но теперь я свободна, я могу быть с тобой и Цзян Чэном, не разлучаясь. Так что спасибо тебе. Они молчат, глядя на звёздное небо, как тогда с Лань Чжанем. Почему-то мысли о нем неприятно забивают голову. Вэй Ин старается отбросить их в сторону. Они не нужны, не нужны, не нужны. Не здесь, не сейчас. — Спасибо, что написал это письмо, — говорит девушка, вспоминая, что так и не поблагодарила его за это, — мне стало легче, когда я его получила. Знал бы ты, как я боялась за вас с А-Чэном! А правда, что в Гу Су три тысячи правил? Вэй Ин понимает — она хочет отойти от больной темы, переключить себя и его на то, что им обоим следует обсудить за полгода разлуки. Они отстраняются друг от друга как можно непринужденно, садятся на землю. Перед ними открывается красивый вид — закат, солнце почти село, а все небо окрасилось в ярко-розовый. — Да, их там очень много! Представляешь, мне пришлось все до одного переписывать, — отвечает он уже в привычной манере, полностью отойдя от той темы и тоже улыбаясь, говоря всё с гордостью, — я целый месяц провел в библиотеке! Представь, как это было! На улице солнце, а мне сидеть в четырех стенах… — Ты там один был? — с интересом спрашивает Цзян Яньли. — Нет. Ты слышала о Лань Чжане? Так вот, мы сидели вместе, а ещё мне даже удалось его разговорить! — Почему я не удивлена? Ты разговоришь даже мертвого, — восклицает девушка с твердой уверенностью в голосе. — Насчёт мертвых не знаю, не пробовал. Хотя я слышал, что можно призвать их души. Я бы хотел с ними пообщаться. А ещё я хочу найти применение темной магии, — заговорщически шепчет он ей на ухо, — шидзе, ты — единственная, кто меня поймёт, кто всегда понимал меня. Поэтому, пожалуйста, не слова об этом А-Чэну и дяде Цзяну! Она согласно кивает, имея весьма смутные представления о темной магии, почему все так её сторонятся и что, в принципе, она из себя представляет. Вэй Ин не ошибся — Цзян Яньли всегда его понимала, даже не понимая, поддерживала. Теперь в его душе появилось какое-то странное чувство: он был рад, что ей не удалось выйти замуж за этого зазнайку Цзинь Цзысюаня. Он её просто недостоин. Да никто, наверное, недостоин. — Скажи, ты правда на меня не злишься? — в последний раз спрашивает он. — За что мне на тебя злиться? Матушка любит все преувеличивать. Думаю, в произошедшем нет ни твоей, ни моей вины. Она же дружила с матерью Цзинь Цзысюаня, может, что-то случилось у них, а не у вас, — отвечает она с прежней улыбкой глядя на названного брата, — я бы никогда на тебя не рассердилась. Думаю, что всё это только к лучшему. …она не знает ни о письме, написанном им сквозь слёзы, ни об истинной причине, ни о том, что бутылку прибило к иному берегу, но всё равно считает, что винить кого-то — последнее дело. Не может ненавидеть.

Я преподнесу только тебе это тело, Которое было изранено, пока я собирал осколки света! Две души стремятся к истине! Лишь воспоминания, которые я разделил с тобой, И сегодня освещают этот холодный мир своими тёплыми эмоциями!