Король драмы

      В окно уже прорывались первые лучи солнца, они столкнулись с чернильницей на столе и стали плясать свой радостный танец веселых переливающихся зайчиков.       Уже рассвет, а он опять не сомкнул глаз, терзая себя воспоминаниями о том дне, бесконечно перебирая в голове каждую деталь, будто рассасывая мятный леденец, и вязкая горьковатая сладость памяти услужливо шла на поводу его безумия и бессонницы.       Вот он идет по узкому проходу и почти не дышит, чтобы не выдать нестерпимого желания сплести свои пальцы со скользящими пальцами Гарри... Но ведь это просто очень узкая улица.       Вот он сидит напротив и умирает от невозможности слизать всю эту кофейную пенку с сердитой физиономии. Так мило сведенные брови, когда он чуть рассердился... почему... ах, да, официантка. Но ведь он не понимал, о чем они говорят, вот и дулся... ведь поэтому же, да?       И вот эта невероятная улыбка и дурацкое мороженое, запах клубники, и сам Драко растекается такой же розовой лужицей по своему стулу из-за того, как выглядит сейчас этот сладкий дурачок, сидящий напротив, ничего не понимающий. Не подозревающий, что самое большое желание Драко сейчас измазать его всего этой розовой дрянью и целовать, целовать, целовать...       Малфой в миллионный раз взбил подушку. Вся постель его уже была один сплошной ком белья и завываний. Вот уже неделя, как он потерял и без того хрупкий сон и аппетит, а все оттого, что там, в том чудесном городе, воспетом поэтами на все лады, там он вдруг почувствовал крохотный лучик надежды. Этот лучик плясал в глазах Гарри, смеялся звонким колокольчиком, дразнил и игриво вилял хвостом, каждую секунду ускользая... но он ведь видел. Видел этот брошенный с досадой взгляд в кафе вслед официантке.       — Может, она ему понравилась! — отрезвлял его Блейз. — И улицы там и впрямь очень узкие, случайные касания — это ерунда. Ты выдаешь свои желание за действительность, — резал по живому Забини.       Но ведь было еще и молчание, да такое... которое не нарушают, чуткое и неловко-нежно-стеснительное, когда не заполняют паузы ненужной болтовней, а вместо этого смотрят тебе в глаза... так... так...       — Как если бы у тебя были сильные проблемы со зрением! Поттер же как крот, чего ты хочешь!? — возвращал его на землю Блейз.       А еще набережная и куртка! Он ведь позаботился о Драко, согрел его и смущался. Ах, эта куртка! Драко просто взвыл, мечась в кровати. В его мечтах Гарри, накидывая куртку на его плечи, приобнимал его сзади и не отходил, а оставался обнимать со спины. И слова были не нужны. Драко откидывал свою голову ему на плечо и растворялся в их первом поцелуе — да, именно так и должно было быть. Он чувствовал легкие касания языка Гарри и свое сердце, выпрыгивающее навстречу ласковым ладоням, обнимающим его. И как Гарри гладил его под толстовкой, вызывая армию мурашек по всему телу, нежно проводя по груди, будто невзначай задевая соски и спуская ладони все ниже, запуская свою руку ему в джинсы и ласкал его, властно, со страстью, кусая его за загривок и шепча ему в ухо: «Драко, о-о-о, Драко-о-о, хочу тебя, я так хочу тебя...» И потом — в мечтах же можно всё — он любил Драко прямо там, на набережной, прогнув его спину, оставляя следы от сильных пальцев на бедрах, он брал его там жёстко, безумно, откровенно, хватая его за волосы сзади и насаживая на себя, до звездочек в глазах, кончая с диким рыком, клеймя его, оставляя себе, для себя. И потом они стояли там и до одури целовались, до красных воспаленных губ, до трещин и ранок, облизывая друг друга, прикусывая, без возможности дышать и думать, а ещё эти чайки...       — А-а-а-а-а! — кричал в подушку Драко. Рычал в нее и скулил... А голос Блейза в его голове, рационально вещал: «Подумаешь, куртка. Он ведь гриффер, ему на роду написано всех спасать и жертвовать собой». И Драко знал, что Блейз прав, что всё так и есть, и он все надумывает, нет ничего в этих зеленых глазах, для него, для Драко Малфоя, там ничего нет. Но руку ведь он не отдернул, там, под балконом, и Драко готов был поклясться, что чувствовал, как в ответ дрожат пальцы Гарри, как всего на мгновение он погладил его, чуть-чуть проводя большим пальцем по внутренней стороне ладони. «Конечно, он тебя ободрил. Ты ведь ему там вещал о неразделенной любви, вот он и успокоил тебя как мог», — голос Блейза хихикал в его голове, руша все надежды и грёзы.       — Да, все так, все так и есть, — смирился Драко. И руку он все-таки отдернул и ушел, и всю дорогу обратно до Хогвартса был сердито молчалив, будто захлопнулся на все створки. Но ведь были еще и слова, те самые, переворачивающие душу, перекрывающие все «но» и «если»... Он сказал, ведь он сказал это! Драко не приснилось! Но что теперь с этими словами... куда их деть, к чему приложить, кроме своего истерзанного сердца. Всю неделю Поттер вел себя как обычно, был приветлив, прилежен на репетициях, хоть и немногословен. И только его странная, необъяснимая неприязнь к Теодору выбивалась из общей привычной картины поведения.       — Да просто Тео давно поглядывает на рыжую, вот и бесится твой Поттер, — вновь голос Блейза нарезал ему неприглядную правду.       — Но ведь он сказал, что они не вместе и даже не были.       — Да брось, как бы там ни было, он мужчина, а все мужчины собственники. В конце концов, он же не бьет его, просто гневно зыркает и язвит, а значит, прав не заявляет, но недоволен, вот и всё.       Драко как наяву увидел изогнутую бровь Блейза и его слаженные движения, направленные на усиление эффекта убеждения его, Драко, в своей правоте.       — Прости, не хочу, чтобы ты еще больше страдал. Ты погряз в фантазиях и видишь то, чего нет. Я просто боюсь, что когда ты очнешься, то будешь разбит, грубо и резко, и не сможешь себя собрать. Пусть лучше так, чем эти твои бессвязные надежды.       И Драко старался держаться. Старался не смотреть, не мечтать, не надумывать, не надеяться. Но каждую ночь он как одержимый вновь и вновь ходил в полусне по улицам Вероны, касаясь пальцев Гарри, кутаясь в его куртку, целуя его скулы, говоря ему о любви и кружась в бесконечном хороводе видений из рук, губ, глаз, сладкого языка, молящих вздохов, разворошенных темных прядей и ускользающих звуках хриплого голоса, с горечью снова и снова повторяющего:       «Тот, кто не отвечает тебе взаимностью, он просто идиот...»

***

      А Гарри всю неделю пребывал в чудесном расположении духа. Он чувствовал себя отлично, просто прекрасно, словно он наконец-то стал целым, наполненным. Он не анализировал свое новое состояние, а просто наслаждался ощущением эйфории и радости.       — Я смотрю, новое хобби пришлось тебе по душе, — одобрила Гермиона. — Ты все время улыбаешься. Давно не видела тебя таким довольным.       — Да, там правда интересно и иногда весело, все ребята такие классные, — уверил Гарри. — Заходи как-нибудь, посмотришь.       — Я подожду премьеры, — улыбнулась Гермиона.       — Хорошо!       И вдруг Гарри подхватил ее и закружил по коридору, будто в танце. Смеясь, Гермиона отбивалась от него.       — Ты чего, Гарри?!! Поставь меня.       — Не знаю, Герм, просто я так счастлив! Не могу объяснить, но хочется танцевать, и петь, и прыгать, и напиться, кружиться и всех обнять. Все такие хорошие! — и он продолжил кружить ее, а отпустив, чмокнул в нос и побежал на урок трансфигурации.       — Что. Это. Было? — дожевывая пирожок, спросил подошедший сзади Рон.       — Думаю, с вероятностью девяносто девять и девять угадаю, если скажу, что Гарри влюбился. Но, судя по всему, сам еще этого не понял. Вы же вечно... — она неопределенно махнула рукой в воздухе.       — А я-то причем? — возмутился Рон.       — Ни при чем, мой хороший, — примирительно улыбнулась Герм и легко поцеловала его.       В субботу утром на репетицию пришли только трое — Гарри, Луна и Драко. Они должны были начать пробовать сцену ночи после венчания Ромео и Джульетты. Поэтому кроме них троих был только Найджел, тот самый паренек со второго курса.       — Итак, — вышагивал своими длинными ногами в неприлично узких черных джинсах Малфой. — Давай, Луна, ложись в кровать.       На сцене было сооружено огромное ложе с пологом.       — А ты, Гарри, тоже ложись, но вот так, — Драко лег рядом с Луной, вытягиваясь во весь свой рост, и, поддерживая голову рукой, чуть склонился над девушкой. — Когда дойдешь до второй реплики, то дотронешься до ее лица, вот так, — он нежно провел по щеке Луны кончиками пальцев и, склонившись еще ниже, поцеловал ее волосы, мимоходом огладив плечо и выравниваясь в исходную позу. — Понятно?       Гарри кивнул и немного порозовел в скулах.       — Начнем, — хлопнул в ладоши Драко и сел на свой высокий стул.

Джульетта (Луна) Уходишь ты? Еще не рассвело. Нас оглушил не жаворонка голос, А пенье соловья. Он по ночам Поет вон там, на дереве граната. Поверь, мой милый, это соловей. Ромео (Гарри) Нет, это были жаворонка клики, Глашатая зари. Ее лучи Румянят облака. Светильник ночи Сгорел дотла. В горах родился день И тянется на цыпочках к вершинам. Мне надо удаляться, чтобы жить, Или остаться и проститься с жизнью. Джульетта (Луна) Та полоса совсем не свет зари, А зарево какого-то светила, Взошедшего, чтоб осветить твой путь До Мантуи огнем факелоносца. Побудь еще. Куда тебе спешить?

      — Стоп, — крикнул Малфой — Нет, Луна это не годится! Он любовь всей твоей жизни, и вы вот-вот расстанетесь, может, навсегда, едва узнав друг друга. Ты должна просто съедать его глазами и руками, хотеть касаться его все время, пока он говорит, не мешая, конечно, но чтобы это было чувственно. Встань, я покажу.       Он запрыгнул на помост и грациозно юркнул аккурат под руку Гарри.       — Поттер, читай свой текст, а ты, Луна, смотри на меня.       Гарри, запнувшись на мгновение, стал произносить текст, а Драко глядел на него снизу-вверх огромными серыми глазищами, пожирая своим жарким взглядом, от него так и искрило трепетной нежностью. Пока Гарри все еще произносил свой монолог, склонившись к нему, как до этого склонялся к Луне, Драко легко проходил кончиками пальцев по его плечу в батистовой рубашке, скользнул в вырез, проводя по ямочке между ключицами, от чего у Гарри сбилось дыхание, он вздрогнул, но продолжил говорить. А Малфой снова ласково водил пальцами по его груди и шее, поднимаясь к лицу, запустил руку в его волосы и стал склонять его ближе, Гарри поддался, почти ложась на Малфоя сверху. Он продолжал говорить почти в самые губы Драко, чувствуя его горячее дыхание на своей коже и все еще блуждающие по телу пальцы. Было жутко жарко, их лица были в миллиметрах друг от друга, а текст произносился уже шепотом. Буквально на долю секунды нижняя губа Гарри мазнула по губам Драко, и... и текст кончился. Они оба дышали будто после стометровки, у Драко едва подрагивали ноздри, он облизнул губы и хрипло сказал:       — Очень хорошо, Гарри. — А Поттер не спешил отрываться от Малфоя. Бегая глазами по его лицу, он так ему улыбался, словно получил все рождественские подарки разом, улыбался совершенно счастливо, по-глупому. Отразив движение Драко, он облизнул губы и чуть отстранился, но улыбаться не перестал.       — Оу, у меня так вряд ли выйдет, — пронзил звенящую тишину голос Луны. Гарри, будто очнувшись, спрятал счастливую улыбку, а Драко, совладав с дыханием, встал с постели и спрыгнул с помоста.       — Давай, Луна, я в тебя верю. Это несложно, — ободрил он девушку.       — Конечно нет, когда любишь... — проходя мимо, пропела Луна. И Драко замер... Конечно, он понимал, что это все было слишком откровенно, что это было даже больше, чем он планировал. Но как же было восхитительно поддаться моменту и на эти умопомрачительные пару минут представить себя в постели с Гарри, гладить его, желать, трепетать от его шепота и дыхания.        «Какую изощренную пытку сам себе устроил», — думал Драко, но не остановился бы ни за что, ни за что на свете! Только не сейчас, когда еще минуту назад он ощутил упругую бархатистость легкого случайного касания губ Гарри... нет, сейчас он не отступит, ни за что!       Прогнав всю сцену дважды, убедившись, что все указания его исполнены и воплощены в жизнь, Драко подытожил:       — Ну что ж, тогда сцена прощания. Гарри, к веревочной лестнице иди, замри на ней, чуть спускаясь. А ты, Луна, чуть перегнись с балкона. Слова прощания и поцелуй. Начали.

Джульетта (Луна) В окошко — день, а радость — из окошка! Ромео (Гарри) Обнимемся. Прощай! Я спрыгну в сад. Джульетта (Луна) Ты так уйдешь, мой друг, мой муж, мой клад? Давай мне всякий раз все это время Знать о себе. В минуте столько дней, Что, верно, я на сотню лет состарюсь, Пока с моим Ромео свижусь вновь. Ромео (Гарри) Я буду посылать с чужбины весть Со всяким, кто ее возьмется свезть. Джульетта (Луна) Увидимся ль когда-нибудь мы снова? Ромео (Гарри) Наверное. А муки эти все Послужат нам потом воспоминаньем. Джульетта (Луна) О боже, у меня недобрый глаз! Ты показался мне отсюда, сверху, Опущенным на гробовое дно И, если верить глазу, страшно бледным. Ромео (Гарри) Печаль нас пожирает, и она Пьет нашу кровь. Ты тоже ведь бледна. Прощай, прощай! Целуются.

      — Пффф, — громко фыркнул Малфой. — Это не поцелуй любви, а бабушкины проводы. Соберитесь! Луна, давай, представь, что это твой Невилл... И ты, Гарри, тоже — включи воображение, раз так не можешь. Еще раз!

Джульетта (Луна) О боже, у меня недобрый глаз! Ты показался мне отсюда, сверху, Опущенным на гробовое дно И, если верить глазу, страшно бледным. Ромео (Гарри) Печаль нас пожирает, и она Пьет нашу кровь. Ты тоже ведь бледна. Прощай, прощай! Целуются.

      — Все ребята, это — дно! — Малфой театрально уронил голову себе на грудь и громко всхрапнул. — Ваша сцена прощания возлюбленных вызывает только сон.       — Тогда покажи! — резко бросил через весь зал Поттер. — Покажи как надо!       Драко поднял голову и замер, глядя в дерзкие глаза напротив, бросающие ему вызов и игривые лучики озорства. И ведь по всей логике он должен был спуститься с лестницы, уступив свое место Драко для демонстрации «как надо» на Луне. Но почему-то, не сговариваясь, Полумна молча спустилась с балкона, оставив Гарри стоять на лестнице, а Драко занял ее место.       Малфой склонился, чуть перевешиваясь через ограждение, и его волосы скользнули по овалу лица, губы приоткрылись. Поттер слегка подался вперед и, почти соприкоснувшись с щекой Драко, шумно вдохнул воздух где-то возле его уха, и, зажмурив глаза, шепнул:

Ромео (Гарри) Печаль нас пожирает, и она Пьет нашу кровь. Ты тоже ведь бледна. Прощай, прощай!

      А Драко в этот момент коснулся невесомо губами его виска, слегка потерся носом о скулы, и вот уже их губы соприкоснулись, и жаркая волна прошла по всему телу. Это было лучше всех фантазий и мечтаний, он тихо застонал в эти горячие губы, раскрывая их, легко, словно два лепестка, и врываясь в этот желанный рот языком. Гарри прикусил слегка его нижнюю губу, позволяя исследовать себя, он отвечал, углубляя поцелуй, задевая своим языком кончик языка Драко, посылая волны мурашек от этого невероятно нежного касания. Он стал подниматься по лестнице, не разрывая жаркого поцелуя ни на секунду, боясь прекратить это восхитительное чудо, перемахнул обратно через балкон и сильно сжал Малфоя за талию, приподнимая, обвивая руками, целуя его в самую душу, оглаживая затылок, спину, ягодицы, беспорядочно водя ладонями по всему телу...       — Гарри, Гарри! — шептал в поцелуй не отрываясь Драко. Ошалело отвечая на его ласки, как всегда мечталось, потеряв рассудок и чувство времени, впечатываясь в него как можно сильнее, до боли сжимая его плечи. — Люблю, я люблю тебя... Я люблю тебя... — задыхаясь, шептал он в самые губы, все еще лаская их языком. — Люблю тебя, люблю, так люблю...       И вдруг все кончилось. Гарри резко замер, оторвался от Драко и, хмурясь, посмотрел на него.       — Прости, я забыл... забылся... ты ведь... да, ты хороший актер, Драко, — и он выпустил того из объятий.       — Закончим сцену завтра, ладно? — отвернулся он, пряча пылающее лицо и спускаясь со сцены. Он заметил, что Луны уже нигде нет и Найджела тоже. Только стоящий в профиль на балконе Драко с бегающими по лицу желваками и сильно сжатыми кулаками.       — Кого? Кого ты представлял сейчас? — громко через весь зал спросил Гарри. — Кто он, тот парень, что так волнует тебя? Это Тео? Да? — зло крикнул он. — Он — твоя гребанная муза?       Драко, опешив, стоял на дурацком балконе и снова не мог поверить тому, что слышит. Кретинский Поттер сам не понимал, что говорит, не замечал, как из него рвется нелепая, неоправданная ревность и неуверенность. Драко не мог поверить своим ушам и глазам...       — Никого! — сердце колотилось как ненормальное. — Я никого не представлял, Гарри! — широко-широко улыбаясь и замирая от хрупкого счастья, ответил он, стараясь вложить в эту фразу сразу все, чтобы этот дурачок понял, наконец-то понял и поверил!       — Придурок! — крикнул Поттер, глядя на улыбающегося Малфоя, и выбежал из зала, попутно зацепившись батистовым рукавом за ручку двери, дернувшись, порвал в клочья манжет. Хлопнул дверью и, пнув ее с другой стороны, еще раз громко крикнул: — Придурок, Малфой, ты придурок!!!