Братец Огурец, братец Самолёт и их занимательные приключения

— Он твой муж? — Спрашивает Вэй Ин и внимательно смотрит на реакцию отца. Тот отвечает слегка подавленно (словно не то чтобы вообще хотел состоять в браке с этим, и Ин-Ин прекрасно его понимает: наличие какого-то мужчины портит его семейную идиллию) и прикрывает лицо веером, жалобно смотря на А-Яо. Мол, принеси ещё чаю, дорогой, а мы уж тут потолкуем. А-Яо, с тех пор как его сюда привезли, показывал себя исключительно умным ребёнком: конечно, отцу нужно что-нибудь с эффектом успокоительного. И конфеты. Много конфет. А-Ин не против новых братьев (или даже сестёр; папа, у него будет сестрёнка?), потому что большая дружная семья — это хорошо. Мэн Яо ему уже нравится: чего только стоит внимательное выражение лица с ноткой хитрецы, которая тут же пропадает, стоит братцу А-Цзюэ обратить на помощника внимание. Тогда на лице А-Яо расцветает нечто ребяческое, отчего он кажется совсем зелёным (особенно для кого-то вроде крепкого и рослого старшего брата). Но, чёрт подери. У него есть отец. У него есть папа. У него даже дядя с тётей есть — Не Янь Ши в этом плане был очень любезен (впрочем, назвать Юн Шан тётей язык не повернётся, каким замечательным человеком бы она ни была; очевидно, даже факт того, что она мать, несколько раздражал молодившуюся женщину). А вот муж отца... Он уже за рамками понимания Вэй Ина, что ему совершенно не нравится. Он же не пришёл разрушить его семью, верно? Отец когда-то сказал, что их с папой мужья очень далеко... Но ведь на то была причина, верно? Впрочем, у мужчины, который выше отца на голову (или даже больше) во лбу горит метка, которую Шэнь Цинцю рисовал всюду, куда только мог дотянуться. Спрашивать Вэй Ин не стал: может, знак какого-то ордена? Всякое в мире бывает. Да и новоиспечённые дядюшки так себе. Первый смотрит на отца как-то очень странно: как Вэнь Нин вчера смотрел на Облачко, и Вэй Ину это не то чтобы нравится. Но. Мужик? Ты что делаешь вообще, у тебя всё нормально? Второй опредёленно ищет с кем поскандалить. Цзян Чэна напоминает, но Чэн-Чэн хотя бы забавный. Третий выглядит слишком уставшим для этого мира. Кажется, он сейчас заснёт на плече хмурой широкоплечей женщины (с весьма и весьма пышным бюстом, честно говоря), но что-то заставляло его упорно приглядывать за тем самым злобным мужчиной, который периодически теребил рукоять меча. Шэнь Цинцю тем временем уже знал, кого спустит на гидру: Лю Цингэ не жалко, да и вообще, пора бы ему погулять. Женщина, кстати говоря, была не одна, но на вторую смотреть не хотелось: она будто только что вышла из какой-нибудь грязной фантазии дядюшки Цзинь (и как этот мужчина вообще смеет просить кого-то называть его дядюшкой — лучше бы пошёл, детей своих пособирал). В самом деле, она же почти нагая! Нет-нет, Вэй Ин лучше отвернётся. Он не настолько бесстыдник! Ну и наконец... Папин жених? О, он правда не муж. Но что тут нахрен происходит вообще? Папа вваливается в комнату с сонным мальчиком к тому времени, как Яо-Яо возвращается с чаем и сладостями, добежав до кухни в рекордные сроки. Он трёт глаза, оглядывает сборище (которое увеличилось только на два экземпляра подростка) и, кажется, собирается развернуться и захлопнуть дверь. Но веер отца угрожающе щёлкает, и Шан Цинхуа понимает, что оставить его наедине с этой кучей проблем не получится. К тому же... — А-Ин! — Восклицает он и бросается к старшему (ну или к первому — нишу старшенького уже кое-кто занял) сыну, потому что его не было полгода, а полгода без Ин-Ина это не жизнь, а сплошное ожидание! — Папа! — Вэй Ин звучит не менее радостно (ну а чего отец отказался обниматься-то?), замечая, что он уже ростом с Шан Цинхуа — раньше это не бросалось в глаза. И это была самая сентиментальная сцена воссоединения семьи и знакомства с совсем маленьким братишкой. О, Лю Цингэ был готов выйти куда-нибудь, но Цинхуа и Вэй Ин стояли прямо перед дверью, а выйдя в окно и умереть можно. Всё-таки, рука у рассерженного Му Цинфана тяжёлая, а смотрит он внимательно.

***

Шэнь Цинцю с чистой совестью сбежал на очередной совет, и пришла очередь Цинхуа приглядывать за толпой. Впрочем, гости быстро разошлись (они были довольно уставшими, к тому же, братец Огурец интересовал их больше, чем один бедный Самолёт). Им выделили комнаты, и Юэ Цинъюань откланялся, потянув лордов и демонессу за собой. Лю Цингэ, правда, шёл не добровольно: его снова тянули за ухо, и, о господи, когда он успел жениться-то? В комнате остался только Цинхуа с сыновьями да пара демонических королей, один из которых выглядел как верная собачка, дожидающаяся хозяина. Определённо, это был пудель. Мэн Яо смотрел на демонов (конечно, он думал, что это просто ряженные чудаки) с неприкрытой неприязнью, потому что знал, что родителей точно должно быть двое. Не трое. И не четверо! Кто-то точно был лишним — какие-то мужчины, заявившиеся сюда ночью, и никто иной! Мэн Яо любил маму и искренне терпеть не мог главу Цзинь (несмотря на всё хорошее, что матушка о нём говорила; знаем мы этих мужиков, поназаводят сотню бастардов и позабудут о них, словно и не было), но господа Шэнь и Шан искренне ему нравились, и даже его новые братья ему нравились, но кем вообще могут быть мужья отца и папы? Он ни за что не назовёт кого-то из них матерью! Уж лучше удавиться! Зато Сюэ Яна ситуация откровенно забавляла: этот ледяной мужик такое лицо делает, если папу обнять, просто умора! — У нас тут вообще-то семейное чаепитие. — С нажимом произнёс Яо-Яо, заставив Мобэя поморщиться. Цинхуа недоумевает: что задумала его паровая булочка? Наезжать на демонических королей не очень хорошо, так и помереть можно! Огурец ведь сказал, кто они, верно? — Не могли бы вы удалиться? Ло Бинхэ, кажется, тоже неприятно: дети его, без преувеличений огромного и страшного владыку, ещё не задирали. Сюэ Ян, поняв всеобщее настроение, высунул язык. Самолёт застонал: да в кого ж они такие злющие? Не хватило ему что ли неприятностей на сто лет вперёд?