Невоплощенная идея в жизнь

Ещё раз вчитываюсь в данные на наклейке и на дрожащих ногах поднимаюсь со стула. Я просто отдам и уйду. Я просто зайду в палату к сыну Энн и скажу, что это от неё. Я просто передам то, что хотела отдать Энн. Она ведь все равно пойдёт к нему? Смотрю на сидение и в голове возникает мысль: а что если его просто оставить здесь, наверняка Энн увидит? Сердце начинает громко стучать, и я свободной рукой потираю лямку на рюкзаке. Ещё раз осматриваю лифт в поисках пришедшей, но сейчас из людей на этаже только старушка, читающая книгу в углу, одинокий мужчина, стоящий с телефоном возле кабинета, и медсестра, которая только что уехала на лифте. Достаю телефон и ещё раз пытаюсь его включить. А, была не была. Прохожу в главные двери, ведущие к палатам, стараясь идти уверенно так же как Энн шла сюда, но мне приходится два раза заглядывать в бумажку на свёртке, чтобы убедиться, что мне надо в палату девятнадцать. Слышу приглушённые разговоры, когда прохожу через дверь, следующую за помещением с Эмилем, и чуть позже оказываюсь прямо перед палатой с заветным номером. Сначала делаю два вдоха и уже представляю, как решительно открою дверь и войду внутрь, протянув такому же прелестному общительному и доброму человеку, как Энн свёрток, и в наилучших чувствах уйду отсюда. Мне нечего бояться. Хватаюсь за ручку и дёргаю её, чтобы открыть дверь, но к моему удивлению она не поддаётся. Я начинаю нервничать и прикладываю ладонь к щеке, оглядываясь, чтобы убедиться, что в коридоре никого нет. Как только я более или менее успокаиваюсь, то вновь протягиваю ладонь и сильнее дёргаю за ручку. Дверь отворяется. Я волнуюсь. Переворачиваю свёрток в руке, поворачивая наиболее выгодной стороной, и, выдыхая, открываю дверь. Тишина. Пусто. Здесь никого нет. Уже хочу развернуться и уйти обратно, пока меня никто не заметил. А вдруг я оторвала ручку двери, пока дёргала её? Но замечаю возле белых, почти прозрачных длинных штор до пола силуэт человека в коляске. Она немного громыхает, чтобы развернуться и передо мной предстает какой-то знакомый образ…  — Из-звините, — я никогда прежде не заикалась. — Вы же Кевин? — спрашиваю я того, кто передомной, и мне открывается юношеское, совершенно безэмоцианальное лицо. Тот, кто находится чуть дальше чем я, поднимает вопросительно бровь, оставляя каменное выражение лица, — Я принесла вам это, — я странно смотрю на свёрток между своих рук и не знаю, как его назвать, — этот от Энн… — лицо парня остаётся безэмоцианальным, — подарок, — тихо заканчиваю я и уже вроде хочу подойти, отдать его и убежать, но вместо этого сглатываю под тщательным анализом прищуренных блестящих глаз, не имея сил пошевелиться. Мой мозг давно бьёт тревогу, ноги просятся убежать на другой конец света, и кажется, что я прямо сейчас потеряю сознание. Где же Энн, когда она так нужна?  — Вы, — начинаю говорить я, испытывая дискомфорт под присмотром, и потом резко исправляюсь, — Ты можешь взять это? — я словно дикому животному протягиваю на конце руки подарок, одновременно шагая назад. Прищуренные глаза, чуть раздутые ноздри при дыхании и полная тишина — все это заставляет меня буквально задыхаться. Борюсь с желанием протянуть ладонь к горлу или открыть рот, чтобы было легче дышать, и остаюсь на месте.  — Ты же Гилсберг, верно? — низкий однотонный голос разрывает пространство и я ощущаю страх, почему-то мне становиться очень жутко. На секунду прикрываю глаза, а потом распахиваю их и отвечаю.  — Да, а что? — довольная, что смогла произнести это без дрожи в голосе, я ощущаю нужду в том, чтобы поскорее уйти из этого места, но словно устраивая пытку для самой себя, я ни на шаг не передвигаюсь  — Саманта Гилсберг, — Кевин усмехается и смотрит прямо на меня, всё ещё прищуривая глаза, — Девочка, чьи родители бесстыдно наживаются на маме. Девочка, что живёт в розовых очках в своём прекрасном мире, принесла мне сегодня подарочек. Ты же знакома с Энн, да? — сердце начинает громко стучать. Я мотаю головой из стороны в сторону и произношу —  — Я знаю Энн, — в голове появляются тысячи вопросов от его слов, и я спрашиваю то, что сейчас меня волнует больше всего, — Что ты имеешь ввиду? Он почти смеётся. Словно злодей из сказки. Его горечь поражает меня до основания сердца, и я не могу пошевелиться. Кажется, что сейчас произойдёт что-то страшное, что-то необъяснимое. Я не готова. Я хочу уйти. Срочно уйти. Мои родители хорошие. Они самые лучшие. И это проблема во мне. Они очень добрые и щедрые. Они — мои родные.  — Ах, так ты не знаешь? — он подкатывается на коляске чуть ближе, и теперь я вижу не только лицо. Злодейская ухмылка, горящие глаза, темная одежда. Мечусь глазами по всему помещению, ища какой-то предмет доступа кислорода, — Не знаешь, что мой брат в ужасном состоянии, почти при смерти. Ни ты, ни Энн этого не видит, но какой должен быть человек с заболеванием рака? Не знаешь, что Энн приходит каждый раз домой и плачет, рыча в подушку от того, что не может заплатить за лечение Эмиля, поэтому он продолжает находиться на той ж стадии. Не знаешь того, что Энн сделала большую часть работы в проектировании бизнеса «Гилсберг», но её старания никто не оценил и вся слава как всегда досталась вам. Да, да, не удивляйся. Энн работает на твоих родителей, но несмотря на их богатства получает ничтожно мало, — он сморщивается от собственных слов и сводит брови, — Не знаешь, что есть люди, которые нуждаются в деньгах, которые вы тратите на всякую ерунду: покупаете роскошные дома, тратите на дорогущие украшения, отпуск, одежду… В то время как в больницах от недостатка средств умирают люди, — мои глаза начинает щипать, и я медленно отступаю, прислоняя руку ко рту, — Ты используешь Энн, забирая у неё последнее, в то время как сама имеешь больше чем она, — слезы скатываются по щекам, но я не отрываю глаз от силуэта на коляске. Когда ладони становятся влажными, я обтираю их об кофту и бегаю глазами по помещению. Ноги словно приросли к месту на котором я стою. Нет, нет, нет, нет. Этого не может быть. Это ложь. Все ложь. Он врет, мои родители очень щедрые люди. Они покупают нам всё, что мы захотим. Они бы не поступили так с Энн.  — Конечно, проводилась одна операция, которая была необходима, — голос вновь слышится, но уже погромче чем в прошлый раз, — Мама смогла вымолить достаточную сумму, чтобы провести нам с Эмилем по одной операции, когда она нам была необходима как кислород. Но после того, как она прошла неуспешно, твои родители отказались давать денег, а Энн просила. Энн делала все возможное, чтобы накопить на операцию Эмилю и мне, — он усмехается и горькая усмешка растягивается на его губах. По моим щекам ручьём идут слезы, но я не могу сдвинуться с места. Я не могу остановить эту пытку. Я должна. — И что ты думаешь? Эмиль впал в кому. Я зажмуриваю глаза и прислоняю обе ладони к лицу. Я больше не могу, не могу, не могу.  — Тот жизнерадостный мальчик, которого ты сегодня видела, совсем недавно лежал в коме по причине жадности и алчности твоих родителей. Знаешь, я не знаю, жалеть мне тебя или ненавидеть. Быть настолько мерзкой, что не замечать того, что происходит вокруг тебя. Спокойно общаться с Энн, зная какие у неё проблемы и ещё жаловаться на какие-то из своих… — он резко распахивает прищуренные глаза, сверкая ими в сумерках, а потом продолжает. Я мотаю головой из стороны в сторону, убеждая себя в том, что это все неправда. Нет, нет, этого просто не может быть. Всё ложь, ложь, ложь. Откуда он все это знает? Откуда он меня знает? Хватаю себя за волосы и сильно тяну в стороны.  — Знаешь, я не понимаю зачем ты пришла сюда. Зачем ты вообще связалась с ней. Испортила свою жизнь, хочешь испортить и нашу? Как ты не замечаешь, что за тобой везде хаус? Что ты ломаешь Энн, ты ломаешь нас. Энн выслушивает твои проблемы по доброте душевной, а на самом деле потом захлёбывается в них. Она помогает, жертвуя собой. Она отдаёт себя всю, не жалея, чтобы помочь людям. А вы, те, кому помощь и не требуется. Кто сами должны помогать и вы имеете все для этого — ещё имеете совесть что-то просить. Да, твои родители просто гады, вот и воспитали свою дочь такой, — он опять усмехается и смотрит прямо на меня, выжигая взглядом. Медленно уничтожает.  — Нет! — я громко вскрикиваю и ударяю ладонью по стене, — Нет, я не такая! Я не такая! — слезы льются целой рекой, и я задыхаюсь, хватаясь за горло, — Мои родители другие. Ты лжёшь! Они добрые, они не такие, — на последнем я опускаюсь на колени и закрываю лицо ладонями, припадая к полу. Голова разрывается от слов. Мне становится слишком жарко, а потом я содрогаюсь от холода. Что происходит? Я тону. Этот человек меня топит. Это же не так. Все неправда. Все ложь. Энн не могла так поступить, родители не могли так поступить, я не могла быть такой слепой…  — Ты ничего не знаешь о моей жизни и о том, что происходит в моей семье! Ты не можешь говорить такие вещи! — я до последнего не поверю. У меня же добрая и заботливая семья, а Энн? Она же всегда улыбается, она же счастлива. Я вроде нравилась ей… — А ты спрашивала Энн когда-нибудь о её проблемах? Например, о её зарплате или как она справляется с двумя сыновьями в больнице? Почему она везде ходит одна, может потому что семья осталась без кормильца? Что последняя надежда ушла два года назад, и Энн пришлось одной переживать самый трудный период в своей жизни? — я плачу, прикладывая голову в полу. К холодному, почти ледяному покрытию однотонной поверхности, желая избавиться от этого голоса, который разламывает меня на кусочки. От этого чувства вины. При каждом слове я разбиваюсь и вновь собираюсь. Он меня сейчас сломает, разрушит. Я виновата. Я не могла так поступить. Я только начала жить… — Вот Энн-то тебя спрашивала. Она тебе помогала и брала груз совершенно незнакомой девочки, которой на неё просто плевать. Энн доверилась тебе, догадываясь, кто ты такая, но ты совершенно ничего не сделала, чтобы оправдать её доверие. Энн просто ангел с самого начала, которым все пользуются и выкидывают, как только он становится не нужен, — последнюю фразу он выплевывает и с презрением смотрит на меня, заплаканную на коленях, тараторящую шёпотом только одну фразу. Но в это раз это не слово «нет», это фраза «как же я была слепа». Я позволила обнажить все свои потаенные страхи и вернуться к месту, с которого начала. ******** Похоже не зря говорят, что у монеты есть две стороны. Я даже и не подозревала о таких трудностях у Энн и о том, что она работала на родителей. Почему они пожалели на неё денег, когда речь шла о жизни её сына, почему, когда мы жили в достатке, мы не смогли помочь людям, которые умирали от недостатка? Почему я об этом никогда не задумывалась? Почему Энн мне не сказала об этом, если знала, кто я такая? Почему Энн не относится ко мне с презрением и ненавистью как Кевин, а наоборот с добротой и пониманием? Почему она помогает мне, в то время как сама разрушается? Почему она отдаёт последнее людям, оставаясь ни с чем? Момент о том, как я совсем недавно выбежала из палаты в слезах скорее всего засядет в моей голове на долгое время. Момент о том, как я кричала всего одну лишь фразу, совершенно не думая о том, что в любую минуту могут зайти врачи или другие пациенты. В тот момент я даже забыла о том, что ждала того, как сюда придёт Энн, и правильно, что забыла. В тот раз бы она мне не помогла. Сейчас я иду по тротуару, только выйдя из парка. Ещё долго после того, как вышла из медицинского заведения, я бродила по улицам, обдумывая произошедшее. Я мучила себя мыслями о том, что бы случилось, если бы сегодня я не пошла с Энн в больницу. Что бы было, если бы я так и не узнала правды? Я также бы наивно верила, что Энн самый счастливый человек, у которого жизнь удалась. Я так же бы рассказывала ей свои проблемы, трудности и так же бы продолжала забирать у неё поддержку и сочувствие. Я бы так же продолжала причинять ей боль, забирая самое последнее, что у неё есть. С этого дня я поклялась себе, что больше ни на шаг не подойду ни к Энн, ни к больнице. Я постараюсь вообще забыть последние самые яркие недели моей жизни и продолжу так, какой была до Энн. А стоило ли вообще меняться, ради такого результата? Стоило ли позволять Энн помогать мне, когда она столько жертвует? Стоило ли вообще у неё что-то просить, зная в каком положении она находится? Я не знала. Направляюсь туда, где хочу оказаться в этот момент. То место, которое я заслуживаю. В этот раз меня ничего не остановит. Я не заслуживаю жить, как вам не понятно? За осознанием одной ошибки следует другая, и это бесконечно. БЕС-КО-НЕЧ-НО. Думая, что спасаю свою жизнь, я зарываю других людей. Я все больше и больше разрушаю вокруг себя, и это больше не может продолжаться. Мир выпихивает меня с каждым днём, он не желает моей жизни, все это было ошибкой. Большой и неправильной ошибкой. ******** Стоя на краю моста, после того, как перелезла через незамысловатое плетёное ограждение, я думаю о том, скольких людей за свою жизнь я смогла сделать счастливыми. И очевидный ответ заставляет меня рассмеяться на все безвольное пространство, нарушаемое лишь шумом изредка проезжающихся машин, шелестом деревьев со стороны. Никаких. Я никого не смогла сделать счастливым, я никогда не приносила пользу. Меня всегда приходилось просить о всём, я никогда не понимала людей. В этом моя странность и слабость. Это словно проклятие, наложенное на всю жизнь, только вот расколдовать не дано. То, что было достаточно обычным людям — было нехваткой для меня, но также наоборот, мой достаток — казался другим недостаточным. И это было всегда. Я никогда не чувствовала связи себя с этим миром. Я словно всегда существовала отдельно, словно он постоянно меня отталкивал, не давая приближаться. Словно я сижу, запертая в стенах, а вокруг все лишь иллюзия, рисунок, ведь если я сделаю шаг вперёд, то наткнусь на непроходимые кирпичи. И меня заперли давно. Заперли, кормя лишь мечтой о том, что за пределами моих стен. Рассказывая о каких-то несуществующих жизнях, в которых все гладко и все хорошо. И я верила, наконец поняв, что моя жизнь никогда не будет такой как у других. И сейчас, находясь так близко к свободе, под сильным ветром, развивающем одежду, в шаге от того, чтобы прыгнуть — я чувствую себя хорошо. Это чувство далёкое от того, что мне дала ощутить Энн, но оно также окрыляет, оно также даёт мне наслаждаться. И я дышу, закрыв глаза. Я слышу людей, проходящих со стороны, слышу смех, я слышу ветер и листья, слышу жизнь, и понимаю, что все время она обходила меня стороной. Распускаю руки в стороны. Внутри ничего. Совершенно. Никакой совести, никакой тяжести, никаких мыслей и озабоченности, и это чувство прекрасно. Сажусь, придерживаясь за поручни чуть дальше, свешивая ноги вниз. Я бы хотела иметь страхи. И у меня они есть. Но умирать дают не страхи, а наоборот то, чего мы не боимся. Какие люди умирают от страхов, если всю жизнь их избегают? Получается, страхов бояться — напрасно? Раз нормальный человек сторонится своего страха, то он никогда от него не умрет. От страхов не умирают. Получается, бояться — напрасно? Для чего же нужны страхи? Для чего же человек чувствует страхи, если он и так защищён от смерти? Отпускаю руки, расставляя их по сторонам. Очередная машина проезжает на большой скорости внизу, оглушая громким звуком. Я с закрытыми глазами все больше приближаюсь к вечности. Руки по сторонам, дышу. Я парю. Но достаточно ли этого? «Если бы ты нашёл то, что тебя вдохновляло. То, что делало бы тебя счастливым, ты бы даже не думал о смерти. Дай жизни ещё один шанс. Умереть можно всегда, а вот жизнь у нас только одна». Сердце замирает и я чувствую, как стучит в висках. Поджимаю губы, ощущая, как из глаз вырываются слезы. Пытаюсь дышать, но глотку сводит. Внутренности сжимаются, волнение увеличивается в несколько раз, и на смену успокоению приходит паника. «Люди по-настоящему начинают жить только после того, когда находят то, ради чего они это делают». Я смотрю вниз, сглатывая. Ноги начинают дрожать, а влажные руки скользят по перегородке за мной. А если я никогда не найду? «Ты просто ещё не нашёл. Обещаю, ты не разочаруешься». Нет, нет, я не могу. Мне нельзя останавливаться. Это должно произойти сегодня. Меня покачивает в стороны, внезапная тошнота подходит к горлу. «До этого дня я никогда не верила в чудеса. Но думаю, нашу историю можно назвать самым прекрасным чудом». Надо срочно выбраться. Пытаюсь встать, но вместо этого ещё ближе пододвигаясь к краю. Ноги продолжают свисать вниз и, кажется, тянут. Я упираюсь рукой в поверхность, желая подняться, но не получается. Внизу проносятся машины. Шум со всех сторон. «Просто есть люди, которые не позволяют себе по-настоящему жить». Да, не позволяют. Мои ноги все ещё свисают, я не двигаюсь. Страх. ******** Выйдя из своих мыслей, я, совершенно подавленная, оказываюсь возле дома. Выложенные бордовые кирпичи выделяются фоном за ярко-горящих фонарями. С моего окна виднеется силуэт Каллена, который только что отошёл, а из соседнего заметно, как кто-то задернул шторы. Белла бы не достала, значит, это сделала мама. Возле входа начинает тянуть запахом запеченной рыбы скорее всего с овощами и я прямо сейчас готова выть от досады и несправедливости. Как я раньше этого не замечала? Как я не замечала возможности помочь другим? Кажется, с этого момента моя жизнь полностью поменялась. Она вновь перевернулась с ног на голову, ещё более резче, чем когда я встретила Энн. Новости о том, что она когда-то работала на родителей заставляют моё сердце сжиматься и я чувствую огромный стыд. Сейчас мне настолько плохо, что я борюсь с желанием убежать с этого места и где-то в тёмной улочке просто тихо поплакать, ведь если я ступлю в пределы этого дома, то у меня все должно быть хорошо. Оглядываю себя, снимаю портфель и расстёгиваю куртку, чуть улыбаясь и стараясь не оголять зубы. Вдыхаю и открываю дверь.  — Каллен, пойдём ужинать! — кричит мама из кухни, а Белла повизгивает, перебирая быстро ногами за ней. Я делаю два вдоха и радуюсь тому, что пока никто не заметил моего прихода. Но как только я вешаю куртку, мама выходит из столовой и встречает меня улыбкой.  — Ну, как, нагулялись? — спрашивает она меня, подходит и обнимает. Вкус её волос — шампунь с какой-то кислотой, который меня заставляет чуть поморщиться и почти чихнуть, но я сдерживаюсь. Осторожно кладу руки на плечи, но вскоре быстро отстраняюсь.  — Да, — отвечаю я, снимая обувь, — было здорово, — поддерживаю слова улыбкой и стараюсь незаметно уйти в комнату. — Ну, я пойду переоденусь, — осведомляю всех, чтобы не было вопросов и, придерживаясь за перила, поднимаюсь по завинченной лестнице. Мать не знает, что её дочь только что хотела покончить с собой, но нашла силы продолжить дальше жить. Мать не знает, что её дочь только что выиграла одну из самых сложных войн в своей жизни — войну самой с собой. Мать не знает, что слова незнакомки из парка помогли ей завершить сегодняшний вечер не на небесах. Уверенная в том, что Каллен в комнате, я растворяю дверь, но встречаю лишь темноту и полную тишину. Радуясь одной минутке уединения, я спокойно включаю свет и иду к шкафу, но только потом замечаю смуглую головку брата, лежащего в кровати. Сначала думаю о том, чтобы оставить ему включённый свет на зло, как он мне тогда, но позже решаю быстро подбежать и выключить, ничего не говоря. Сердце все ещё продолжает громко стучать. Как только я в полумраке надеваю домашнюю одежду, то сразу осматриваю свою половину комнаты в поисках пропавших вещей, но ничего не замечаю, кроме стопки тетрадей, стоящей на столе. Подхожу и пересчитываю их, разглядывая. Обычные тетрадки, только в этот раз в клетку и в линейку, а не как другая стопка, которая мне уже знакома и сейчас лежит в шкафу — предметные тетради. И я не знаю — это от осознания того, что только что я поборола саму себя или от сильного бега? Рюкзак кладу на кресло и раздумываю над тем — собрать его сейчас или потом, но решаю все-таки это сделать позже, поэтому принимаюсь искать проводок от зарядки от фотоаппарата, кнопочка которого, оповещающая о том, что он разряжен, сейчас горит ярким красным цветом. Заодно решаю подзарядить телефон, а позже выхожу, закрывая за собой дверь. Наслаждаюсь мимолетной тишиной на этаже и прохожу в ванную, чтобы привести себя в порядок. Причесываюсь и забираю волосы, мою руки и делаю пару вдохов. Я готова. Мать не знает, что ещё час назад её дочь стояла на краю моста, думая об ужасных вещах. Не торопясь, спускаюсь вниз и прохожу на кухню. И никогда не узнает.  — На ужин у нас рыба с картошкой и салатом. Надеюсь, ты голодна? — спрашивает мама, протягивает Белле салфетки  — Да, я поем, — кротко отвечаю я и сажусь за своё место. — Каллен сегодня не ужинает? — замечая пустое место, я удивляюсь тому, что брат так рано лёг спать, сейчас всего лишь полдесятого Ну, хотя это достаточно.  — Да, ему завтра защищать проект, поэтому стоит выспаться. Кстати, и тебе тоже, — мама смотрит на меня значительным взглядом и пододвигает крупную тарелку с овощами и куском рыбы посередине, — приятного аппетита. Я смотрю на рыбу и беру в руку вилку, лежащую рядом —  — Спасибо, — съедаю половины рыбы по кусочкам и все на тарелке, кроме слишком обмасленных кусков картошки и брокколей. Хочу запить это все водой, стоящей в графине возле Беллы, но потом понимаю, что нельзя. В голову вновь лезут мысли об Энн. Они же не могли так поступить, верно? Есть только один способ узнать это.  — А это правда, что Энн у нас работала? — спрашиваю я родственницу, переводя взгляд на отца. Белла продолжает водить вилкой по полупустой тарелке, а вот мама аккуратно почесывает макушку головы. Папа реагирует быстрее матери —  — Энн? — он чуть поднимает брови, от чего на лбу образуются еле видные складки, — Энн это менеджер по продажам? Энн нам помогает в модельном агенстве, очень хорошая женщина, — папа говорит совершенно расслаблено и, моргая, смотрит на меня. Потом он опускает вилку и подносит пальцы к глазу.  — Эмма — менеджер по продажам, а Энн помогала нам в модельном агенстве, — мама укоризненное смотрит на отца, а потом переводит взгляд на меня. — А с какой целью ты интересуешься? На секунду замираю, чтобы анализировать ситуацию, а потом расслаблено улыбаюсь и отвечаю родственнице. — Да, так, — не знаю, что ещё сказать. В голове толпой кружатся мысли, и один единственный вопрос сейчас словно кувалдой бьет внутри. Я должна узнать правду. Должна.  — Правда, что, когда Эмиль — сын Энн заболел, то вы не дали денег на операцию, хотя Энн очень просила? — вопрос выскакиваете из моего рта, и я мгновенно опускаю взгляд вниз. Не надо было этого делать. Не надо, дурочка. На кухне повисла тишина, даже Белла перестала стучать вилкой по тарелке и уставилась своими большими наивными глазами на маму.  — Ам, — мама вздыхает, поворачиваясь к Белле, чтобы протереть ей рот, — Мы давали достаточно денег на операцию её сыну, и насколько я знаю, она была проведена. По крайней мере мальчик жив, — мама спокойно начала отвечать на мой вопрос, все ещё повернутая к Белле, но как только сестра опять потянулась к вилке, чтобы продолжить есть, мама вновь развернулась к своей тарелке, — С чего такие вопросы? Я чуть выдыхаю, чувствуя облегчения от того, что мама могла себя оправдать. Получается, Кевин или как там его налгал? Эмилю была оказана помощь, и совсем недавно я видела его совершенно целым, невредимым и счастливым ребёнком, так в чем же проблема?  — Энн очень хороший человек, не правда ли? И мне кажется, она заслуживает всего самого лучшего, — медленно говорю я, отводя взгляд в сторону, чтобы не смотреть на родителей. Мне надо убедиться, что они ничего ей не сделали. Что они не при чем. Что Кевин налгал. Папа начинает ёрзать на стуле, а потом резко запихивается в себя кусок картошки, медленно пережёвывая.  — Конечно. Каждый из нас заслуживает всего самого лучшего, — слова мамы, произнесённые на выдохе слишком резко звучат на фоне всей тишины, — Просто так сложилась жизнь: кто-то живёт в комфорте, кто-то нет. У кого-то есть проблемы, у кого-то их меньше. Это их жизни, но нашу жизнь мы создали сами и никто не может нас в этом обвинить, — последнее слово она говорит, смотря прямо на меня, и я сглатываю, отодвигая назад стул. Она все поняла.  — Э, спасибо за вкусный ужин. Пойду готовиться к школе, — я произношу, все ещё находясь у стола, а потом неторопливо покидаю кухню, стараясь выглядеть менее подозрительной. Нельзя верить незнакомцам. Кевин налгал. Он хотел сделать мне больно. Он специально наговорил мне гадостей, чтобы принизить, но зачем? Почему он так обозлён на меня? На какую-то незнакомку из «богатой семьи»? Почему он думает, что у нас проблем меньше чем у них? У всех разные трудности, и он не имеет права оскорблять нашу жизнь. И я ни в чем не виновата. Чтобы в этом убедиться, я ограничу общение с Энн. Я не буду больше просить у неё помощи, не буду рассказывать о своих проблемах. И тогда все наладится. Все будет хорошо. Я перестану чувствовать вину и заживу своей жизнью. Все люди разные. Кто-то озабоченный, кто-то нет, кому-то легко и радостно жить, а кто-то воспринимает жизнь за неподъемную ношу, которую нужно тащить на протяжении долгого времени. И никто, никто не может как-то критиковать другого за его ситуацию, за его историю, за происходящее, которое тот создаёт. Все мы сами себя окружаем тем, что просит наша душа. Все мы сами создаём свои жизни, и они неповторимы, неидеальны, но неповторимы и у каждого она своя. Не понимаю на кого больше злюсь: на себя или на Кевина? Как я могла сомневаться в добросовестности моих родителей? Близких людей, с которыми я провела часть своей жизни? Которые заботились обо мне, старались поддерживать, помогали во всех начинаниях… Как я могла поверить какому-то призраку из прошлого, как я могла поверить в свои собственные страхи? Как я могла позволить им так быстро разрушить то, что так долго воздвигала и ценила? Поднявшись на второй этаж, я целенаправленно сворачиваю в левую сторону, вместо того чтобы зайти в нашу с Калленом комнату. Брат ведь спит, поэтому придётся вести себя осторожно, ведь в любую минуту он пожалуется на мой шум маме. За самой последней дверью, ключ от которой всегда хранится в тумбочке в коридоре, есть рабочий кабинет или читательский зал… Не помню, как его называют. Я туда достаточно редко хожу, ведь большую часть помещения там заполняют разные коробки с вещами, прошлогодние новогодние украшения, некоторые принадлежности для уборки домработницы, которые она тоже здесь хранит… Но вот сейчас мне просто необходимо куда-то уйти, спрятаться, но в то же время оставаться дома, чтобы родители были спокойны. Подхожу к тумбочке возле стены, на которой висит в рамке фотография нашего семейного отдыха в Тайланде прошлым летом и открываю верхний ящик. Кроме небольшой книги с пожелтевшими страницами и достаточно потрёпанной обложкой там ничего не оказывается, поэтому я задвигаю ящик и открываю следующий, предпоследний. Там лежит свёрнутый выцветший журнал, какие-то документы с печатями, бумажки с данными о нашей вай-фай сети и тюбик с мазью. Его я тоже задвигаю обратно и присаживаюсь на корточки, дабы открыть самый последний, молясь о том, чтобы заметить поблёскивающий силуэт ключа, который уже представляется перед моими глазами. Если его там не будет, то мне придётся по этому поводу тревожить родителей, а то и вовсе остаться на этот вечер в своей комнате. Ни одна, ни другая перспектива мне не по душе. К счастью, заветный ключ появляется в поле зрения сразу, как только я наполовину открываю ящик, и я тут же его достаю. Гордая шестёрка поблёскивает на его основании, и я в который раз задумываюсь о её предназначении. Нетерпеливо подхожу к двери и вставляю ключ в скважину. Он достаточно легко поворачивается и я вхожу внутрь, прикрывая за собой дверь. Передо мной сразу предстает гора ненужного мусора, переполненный стеллаж разной одеждой, коробками, свертками верёвок и инструментов. Где-то в углу пустая коробка от микроволновки, купленная в середине этого года, а чуть дальше, около стены, стоит небольшая старая коляска. Прямо передо мной вдаль вытянуты два стеллажа, забитые книгами в мрачных обложках, а где-то в углу расположился небольшой сероватый стол с монитором компьютера на его поверхности. Не сказать, что я чувствую себя неудобно в этой горе хлама, наоборот, достаточно комфортно. Хоть беспорядок и бросается в глаза после двухмесячной жизни в идеальной чистоте, я достаточно быстро смогла к нему привыкнуть. Я даже рада, что здесь столько вещей, ведь в пустом помещении я наверняка бы чувствовала себя некомфортно. Прохожу вперёд и размещаюсь на подоконнике возле окна. На нем с угла стоит стопка с чистым выглаженным бельём. Из-под низа этой стопки я вытягиваю однотонную зеленую простынь с небольшим единственным вышитым листочком в углу. Переодеваюсь в лёгкий домашний комплект, который лежал сверху, располагаюсь поудобнее и закутываюсь в ткань, поворачиваясь к панорамному, достаточно широкому, но чуть запылённому окну. Чуть зеваю, и про себя надеюсь, что родители думают, что я ушла к себе спать и не станут меня искать. Перед глазами предстает образ Энн и смешанные чувства сменяются комфортом и теплом. Я закрываю глаза, прислушиваясь к начинающему дождю за окном, который, не торопясь, барабанит по окнам. И я помню эти глаза. Глаза в Эмиля — они горели жизнью, они искрились в ожидании новых чудес и возможностей. И это так странно — я отвергаю все возможности, когда имею все, а он наслаждается каждой секундой, всем, что приносит жизнь, когда не имеет ничего. Но все наладится.