Невоплощенная идея в жизнь

Просыпаюсь, не сразу осознавая, где я. Неяркий свет утреннего солнца осторожно пробирается через дома. Холодное стекло неприятно прикасается к моей коже. Сколько времени? Морщусь, пытаясь разогнуть затёкшие конечности. Телефон, находящийся совсем близко на полу, издаёт негромкий, но резкий звук и я лениво разворачиваюсь, окончательно сбрасывая тонкое одеяло, до этих пор свисающее с подоконника. Мне приходится ещё несколько минут привыкать к сниженной яркости на телефоне, и наконец я открываю вкладку с сообщениями, чтобы посмотреть, что пришло нового. Какое-то уведомление о подключении домашних услуг. Раздраженно сбрасываю телефон вниз, возвращаясь на подоконник. Опираюсь о стенку, смотря в окно. По утрам здесь слишком холодно. Но тихо. Чуть вытягиваю ноги, чтобы снять напряжение, но совсем скоро они упираются в другую стенку, и тогда мне приходится резко встать, чтобы наконец избавиться от боли. Ночь на подоконнике — явно не самое лучшее, что можно было придумать. Тёплые лучи света озаряют некоторые участки, открывая вид на хорошо заметный слой пыли, витающий по всему помещению. Спотыкаюсь об какую-то коробку и отпихиваю её в сторону, желая выйти. Останавливаюсь лишь возле прижатой к стене картины моей бабушки, и наконец открываю дверь, оказываясь в коридоре. Не успеваю я сделать и шага к ванной, как телефон позади издаёт очередной звук, заставляя остановиться. Но, решив, что ничего важного вновь не придет, я продолжаю свой путь, встречаясь в ванной с отцом. Закатываю глаза, проклиная весь мир за такое утро, и собираюсь уходить.  — О, Саманта. Что-то тебя вчера не видно было, — мне приходиться напрячься, чтобы понять о чем он говорит, — С чем связаны вопросы об Энн? — при его произнесённых словах я окончательно просыпаюсь и замираю, ощущая внезапную волну паники. К счастью, отец, повернутый к зеркалу с полотенцем в руках быстро задаёт ещё один вопрос, уходя от темы, — Решила наконец подумать о своём будущем и тоже принять участие в процессе организования показов? — одна из его бровей чуть подлетает вверх, а волнующее ощущение внутри меня только усиливается.  — Да, — мотаю головой из стороны в сторону, поджимая губы и подходя, чтобы взять щётку. Не знаю, что ещё сказать, — Точно, — наш диалог совсем бессмысленен, и я жду, когда он уже надоест отцу.  — Это хорошо. Модельное дело — очень тяжёлое увлечение и мы с мамой ждём, что ты подойдёшь к этому достаточно серьёзно, — я киваю на каждое его слово, не сводя взгляда с вываливающейся пасты, которой оказывается слишком много на щетке, — Саманта, — его голос вмиг становится строгим, и степень моего раздражения повышается до максимума. Хочу уйти и уже делаю шаг в сторону, кладя щётку, как отец меня ловит, насильно притягивая внутрь ванной. Не люблю, когда меня трогают. Резко вырываюсь, желая отстраниться. Все, доигралась.  — Ты понимаешь, что о своём будущем надо думать сейчас? — голос родственника повышается ещё на тон, а я продолжаю стоять с щёткой в руках, не смея ей пошевелить, — Почему мы с мамой всегда тебя обеспечиваем всем необходимым, покупаем все, что только вздумается, только и думаем о том, чтобы вы ни в чем не нуждались? Трудимся день и ночь, зарабатывая деньги, чтобы вам всем, — его глаза мечутся по моему лицу, он кричит. Тычет в меня пальцем, — Обеспечить хорошее будущее, — он вновь заглатывает мимолётно воздух, продолжая, — Почему ты так не ценишь то, что имеешь? Тебе надо всего лишиться, чтобы понять насколько важно то, чем ты окружена? — его голос ни на секунду не становится тише. Меня раздражает каждый звук, вылетевший из его рта. Отхожу на шаг назад, как отец меня вновь ловит, притягивая крепкими ладонями к себе, — Слушай что я говорю, Саманта! — все это происходящее сейчас меня убивает. Я молча слушаю, стоя на месте. Я держусь из последних сил, — Почему ты постоянно пытаешься ускользнуть, постоянно сворачиваешь с наложенной дороги, приготовленной для тебя? — он закрывает дверь, когда я вновь принимаю попытку уйти, и я чувствую, что заперта в западне. Боюсь сказать лишнее слово. Потому что эта дорога не моя. Ритм сердца достиг максимальной скорости. Давление в помещении повышается с каждым его словом. Мне тяжело.  — Я просто не понимаю, — он качает головой, отпуская меня. Я продолжаю стоять рядом, чуть выдыхаю, — Неужели ты хочешь попробовать жить жизнью нуждающихся? Неужели ты правда хочешь быть как они? — опускаю взгляд вниз, пытаясь вникнуть в каждое слово. О ком он? — Неужели жизнь не прекрасна, когда ты можешь иметь все, что захочешь? — это он о нашем шикарном доме, регулярных выездах на дорогие мероприятия, наполненных такими же дорогими людьми, о еде, поданной домохозяйкой почти из золотых тарелок или о личном водителе? Если так, то он пролетел по всем пунктам. Потому что ни в чем из этого я не нуждаюсь. Они не понимают, что я не завишу от этого всего. Они никогда не понимали. Сглатываю, вдыхаю и выдыхаю через небольшую щелку во рту.  — Но знаешь, ты будешь привыкать жить такой жизнью, — он хватает меня за предплечье, тыча пальцем в лицо, — Если ты ещё мала для того, чтобы осознать сколько работы проделали твои родители ради того, чтобы вы жили сейчас вот так, — он внезапно отстраняется и я понимаю, что все это время задерживала дыхание, — То значит ты будешь делать то, что тебе говорят, — я сглатываю, ощущая как в глазах застыли слезы, — Почему так сложно быть как другие люди? — он взмахивает руками, почти задевая меня. Я больше не выношу этого разговора, — Почему так сложно делать просто то, что тебе говорят? — потому что это не жизнь, — Почему ты не можешь быть такой же как все другие дети? — он смотрит на меня, качая головой. Берет за руку, я вырываюсь. Не хочу здесь больше быть, — Почему Каллен точно знает, чем она занимается, почему он стремится и идёт к своим целям, почему он слушает родителей и делает то, что они говорят? — отец рычит, выражение его лица меня убивает. Потому что у Каллена своя жизнь. Мы с ним разные люди.  — Видимо, ты просто слишком глупа, чтобы это понять, — я не показываю, как задевают меня его слова. Он выплёвывает их, направляясь к двери, — Но когда поймёшь — будет слишком поздно, — его голос ядовит. Мне противно. Ощущаю себя сломленной, — И если ты не осознаешь все в ближайшее время, то можно смело ставить крест на жизни. Все начинается с малого, — он добивает меня с каждым словом, и когда выходит из ванной, я чувствую, как на мгновенье заткнутая дыра в глубине души вновь открывается. Ком в горле становится все больше. В висках раздаётся ритм, позже расходящийся по всему телу. Голова кружится, и наконец боль разливается волнами по каждой клетке. Дрожа, я присаживаюсь на край ванной, не отводя взгляда от своего отражения в зеркале. Жалкое, такое ненавистное мне лицо смотрит на меня в ответ. Я сжимаю зубы, задыхаясь. Хочу разбиться головой об эту мраморную шикарную раковину, выполненную словно для чертового дворца, и улыбаюсь от своих мыслей. Горечь глушит всю мою боль, и моя улыбка становится ещё шире. Вздрагиваю всем телом, обхватывая себя за локти. Сжимаю их, максимально впиваясь ногтями в кожу. Ненавижу. Со всей силы ударяю ногой об угол ванной тумбочки, ощущая боль. Хватаюсь за волосы, растягивая их в разные стороны. Слезы новой силой выливаются из глаз и я почти хохочу от восторга. Но облегчение не приходит. Залезаю в ванную, резко, даже не думая, смахивая двумя руками с полки все гели для душа, баночки, масочки и всякие другие наверняка дорогущие, не то что моя жизнь средства. Они падают с грохотом вниз, стеклянная мыльница разбивается, кисточки для макияжа и прочих вещей сваливаются в след за ними, гулко ударяясь о поверхность ванны. Меня всю трясет, я оступаюсь, но вновь поднимаюсь на дрожащих ногах. Улыбаюсь сравнению своей жизни со стоимостью баночек на полке. Я смеюсь, как только мои ноги ступают на её осколки. Недостаточно. Смотрю на зеркало, сжимая ладони. Топчусь на кусках стекла, ощущая как они входят под кожу, как боль от пят доходит до коленей и выше, как сводит конечности. Следом опускаюсь руками. Сжимаю попавшиеся под руку упаковки с гелями для душа, выливая склизкую жидкость на пол. Бросаю пачку в угол со всей силы, желая чтобы она раскололась. Мне нужно больше. Топчусь, разламывая большие куски стекла на более маленькие. Осколки хрустят и в этот момент мне кажется, что это самый приятный звук. Руки также как и колени становятся кровавыми, а я улыбаюсь во весь рост, получая наслаждение. «Видимо, ты просто слишком глупа, чтобы это понять». Конечно! А как же иначе? Со злорадством над собой я поднимаюсь с колен, довольно оглядывая кожу в зеркало. Кровь течёт от костяшек, от сгибов коленей, от пальцев и ногтей, смешивается со склизким мылом, пощипывает, раздражается. Замечательно. «Если ты не осознаешь все в ближайшее время, то можно смело ставить крест на жизни». Да. Да! А знаете, что? Я облегчу всем задачу. Я облегчу и жизнь родителям, и их страданиям и мысли о том, когда же я начну серьёзно жить исчезнут сразу же. И я избавляюсь от всех своих съедающих дум, я избавляюсь от постоянного контроля и принуждений в этой жизни. Выход есть — просто лишиться её. Дрожа, я открываю левый шкафчик и достаю небольшую пачку в самом углу. Я человек неконфликтный. Беру одно из блестящих лезвий, несколько секунд крутя в руках. Надеясь на то, что оно достаточно прочное, подхожу к раковине, включая воду. Шум текущей струи воды смешивается с моими редкими всхлипами. Влажными пальцами подношу острый конец к коже на противоположной руке, невесомо касаясь. Все тело трясётся в ожидании такого знакомого ощущения. Говорят, не делать — я не буду делать. Не буду делать ничего. Я просто выбываю из игры и всем облегчаю задачу. На одного игрока меньше игра — на одного игрока меньше надо победить. Все так легко. Это же почти как математика. А я ведь никогда не понимала математики. За прорезом следует несильная струя красной жидкости. Отпускает, но ненадолго. Смотрю на себя в зеркало и скривляюсь от того, что вижу. Я такая жалкая. Ещё один порез. Красные капли наполняют раковину, следом чистая вода их смывает. Я слишком слабая для всего этого. Порез чуть дальше, поперёк вены. Постоянно ищу помощи у других, несмотря на то, что знаю, что они мне её не дадут. Посильнее надавливаю на железку, сжимая губы от боли. Дышу, опуская голову. Алые дорожки не прекращают идти в раковину, обволакивают запястье, ярко выделяются на фоне бледной кожи. Дрожащими пальцами перекладываю лезвие в другую руку, роняя в раковину. Отскакиваю, тяжело дыша. Меня всю трясёт. Хватаюсь руками за волосы, растягивая их в стороны. Ещё чуть-чуть. Мне надо ещё чуть-чуть. Бросаюсь к раковине, подбирая лезвие. Задеваю пальцы, красные царапины. Начинает щипать. Часто дышу, поднося железку к другой руке. Ну, же. Ты слишком слабая для того чтобы даже это сделать. Давай, же. Чуть-чуть осталось. Один порез. Одна струя. Один шрам. Один порез. Одно воспоминание. Одна боль. Один порез. Один проигрыш. Одна нехватка. Один порез. Одна жизнь. Один шанс. Дёргаю ладонью, бросая лезвие под шкаф. Обхватываю руки, прижимая к себе. Трясусь, оседая на пол. Сжимаю руки поочерёдно, ноги, тяну волосы, прохожу пальцами по местам, из которых кровь. Её слишком много. Крови вокруг слишком много. Бросаюсь к лезвию, нащупывая его дрожащей ладонью на полу, то закрывая, то открывая глаза, подношу к ногам. Ещё немного. Мне надо. Просто надо. В глазах стоят слезы, мои руки трясутся. Колени трясутся. Взгляд не фокусируется, когда я подношу железку к ступням. Она вновь со звоном выпадает, и я тихо всхлипываю, зажимая кровоточащими руками рот. Размазываю кровь по груди. Резко поднимаюсь, кидаясь к лезвию, беру и прохожу по ноге. Ещё один и сильнее. Меня трясёт, меня слишком трясёт. Зажимаю рот руками, когда кричу. Кричу бесслышно. Кричу, словно немая. Я визжу во все горло, крепко закрывая себе рот, обливаясь слезами. Кричу, думая, что от крика мне станет легче. Пока его никто не услышит, мне никогда не станет легче. Пока обо мне никто не услышит. Расслабляюсь, ложусь в ванной. Ладони трясутся, выпирают костяшки, повсюду кровь. Дышу с открытыми глазами. Руки на животе, распластаны по сторонам, обнимают колени, сжимают голову. Мечусь. Выхода ведь нет. И на вопрос: «Да что такое жизнь?» — всегда отсутствовал ответ. Ответа нет, я поняла сама: Не нравится мне жизнь, борюсь с ней без конца. Я знаю точно, смерть свергает многих: Того, кто жив, а не закончившего свою дорогу. Жизнь, смерть, какая разница где существовать? Ведь ложь будет везде всегда глотку перекрывать. Да, ложь и притворство — это моя клетка, Да, ложь и притворство — сильнее боли не найти. Ведь благодаря им, и только им я проживаю жизнь марионетки, Ведь благодаря им я сбилась со своего пути. Пока пространство будут алчные, живущие с богатством люди наполнять, Всегда несчастные, хотящие свободы птицы будут умирать. Пока вокруг все до последнего не распахнут глаза, Мир будет гибнуть, гибнуть без конца. Я гогочу во все горло, параллельно стуча руками по краю ванны. Гулкая боль расходится по рукам, и мне это нравится. Мой смех не прекращается даже через минуту, лишь усиливается. Я хватаюсь руками за живот и просто смеюсь. Смеюсь, улыбаясь во все зубы, смеюсь, все больше и больше сгорая внутри. Смеюсь, лёжа в ванной на осколках мыльницы. Смеюсь, погибая с каждой секундой. ******** От какого-то человека я слышала, что жизнь это самое прекрасное и самое ценное что у нас есть. И сейчас, лёжа на плиточном холодном полу в ванной с разбитой губой, выдранными волосами, с кровавыми запястьями и коленями, мне хочется этому философу свернуть шею, чтобы он больше никому не смел запудривать мозги. Жизнь это точно не самое прекрасное. Жизнь — это битва, война, а войны никогда не могут быть прекрасными. Дышу, не прекращая улыбаться. Улыбаюсь, несмотря на слова очередного философа или поэта, которые превознесены всем миром. «Все глупости на земле делаются именно с серьёзным выражением лица…» Получается это не правда? Я только что совершила очередную глупость, хохоча на весь дом. И сейчас я лежу в луже собственной крови с самой широкой улыбкой на земле. Или тогда не так уж я и глупа. Переворачиваюсь на другую сторону, чувствуя как кожа прикасается к ледяному полу. Остужаю бока, размазываю кровь по плитке, улыбаясь. Хватаюсь руками за волосы, лениво растягивая их в разные стороны. Облегчённая свободная улыбка до сих пор красуется на моем лице. Переваливаюсь вновь на бок, почти вплотную пододвигаясь к краю ванны. Дышу. Вспоминаю выражение лица отца, когда он ещё несколько минут назад стоял здесь и кричал на меня. Вспоминаю его широко раскрытые глаза, сильную ладонь, вжатую в моё плечо, его возвышающийся и угрожающий образ… И смеюсь. Все кажется таким нелепым, правда? Кто-то стучит в ванную. Приподнимаясь на руках, рассматривая своё тело. Коленки напрочь разодраны также как и локти. Синяки по телу, по ногам, смазанная кровь на животе и голени. Выдыхаю, проводя рукой по царапинам. Стряхиваю некрупные осколки, опираясь руками о пол. Сижу и молчу. Вытягиваю ноги, запрокидывая голову назад. Вот все и закончилось. Опять. Медленно поворачиваю голову, не предпринимая попыток подняться. Устала. Как-то даже все равно на то, что скорее всего это стучит отец. И прямо сейчас он откроет дверь, чтобы мне что-то сказать и скорее всего замрёт на месте, оглядывая погром, который я устроила. Постоит несколько секунд и начнёт звать маму. Мать прибежит сюда же и впадёт в истерику от всего происходящего, начиная причитать о том, сколько же денег было потрачено на эту мыльницу, все эти самые роскошные и самые натуральные гели, штучки для макияжа какой-нибудь самой шикарной фирмы. А потом вспомнит обо мне и начнёт ругать. Да, ругать, срываясь на крик. Найдя своего ребёнка в луже крови, она начнёт его ругать. Все вернётся в начало, если не станет хуже. Меня отправят на обследование, потом к психологу, потом ещё куда-нибудь, например на лечащие курсы. Скорее всего наймут няньку, что будет приглядывать за мной, не разрешая даже шагу сделать без её ведома, и моя жизнь станет ещё хуже. Пройдёт много времени, прежде чем родители не забудут этот инцидент и я не буду маме приходить в кошмарах, лежащая в ванне в луже крови. Скорее всего они обвинят в этом Энн, даже не пытаясь разобраться, и как минимум на один год мне нельзя будет самой в любое время выходить из дома без контроля. Каждый день мать будет причитать о том, как я могла не думать о том, каково будет ей, если я умру. Она даже не будет слушать мои слова о том, что я не собирались умирать, я просто собиралась причинить себе боль, но не кончать с жизнью. Не всегда умирают от боли. Поспешно поднимаюсь, одной рукой сметая все осколки под туалетную тумбочку. Включаю воду в раковине, стирая следы крови вокруг. Тщательно оттираю руками, но приходится взять ещё одноразовые салфетки на помощь. Стук не прекращается, и я нервно хватаю тряпку на сушилке, намочив её, и протираю пол, параллельно смывая остатки крови на раковине. Только вот красная жидкость с моих рук не перестаёт капать, образуя новые капли на полу. Я тихо стону от отчаяния, ещё раз проходясь по плитке тряпкой, и поспешно залезаю прямо в одежде в ванную, закрываясь шторкой. Включаю воду как можно быстрее, и отскакиваю от её струи, стараясь не намочить руки. Сердце громко стучит в груди, и я прислушиваюсь к каждому стуку, надеясь, что все убрала. Поспешно поднимаю все кисточки, маски, баночки и бутылочки, сваливая их на полку и тихо жду, стоя под ледяной водой. Дверь открывается и в помещение кто-то входит. Я отхожу чуть ближе к потоку воды, вздрагивая, как только на спину падают капли. Поджимаю губы, ощущая жгучую боль по спине. Включается напор воды в раковине и я выдыхаю, проходя немного вперёд. Вода выключается и мне приходится опять замереть.  — Саманта? — голос Каллена кажется мне непривычным, а моё сердце прибавляете обороты с каждой секундой, — Тебе кто-то звонил, — его голос спокойный. Он стоит здесь в ванной. Не уходит.  — Хорошо, — не знаю, что сказать. Хочу, чтобы он поскорее ушёл. Опираюсь одной рукой о полку, боясь что она может упасть. Стараюсь держаться на одной ноге. В отверстие ванной смывается красная жидкость, слишком много крови.  — Вы поругались с папой? — я почти рычу после того, когда вновь начинаю слышать его голос. Ему стоит поскорее уйти. Задняя поверхность ног просто горит также как и спина.  — Нет, ничего страшного, — я произношу это как можно мягче, аккуратно сменяя положение. Ноги скользят, руки крепко вцепились в полку. Ещё минуту он стоит, а потом выходит. Я разворачиваюсь как можно быстрее, и прохожу через воду, выключая краник. Дышу, обхватывая себя ладонями. Желание вновь заплакать возвращается, но я держусь, опускаясь в ванную. Просто сижу, то скрепляя, то раскрепляя ладони. Все закончилось. ******** Не успеваю я войти в комнату, чтобы переодеться и подготовиться к школе, как где-то в углу достаточно громко звонит мой мобильный, и мне приходится начать заниматься его поисками, вместо того, чтобы собираться. Успеваю только увидеть, что все это время мне звонила Энн, как трубка сбрасывает. Внезапное волнение заставляет забыть обо всех делах и достаточно быстро разблокировать телефон, чтобы перезвонить. К удивлению гаджет уведомляет меня о том, что звонков от Энн был почти десяток. Я уже не могу держать себя в руках и собираюсь, готовая в любую минуту вместо школы идти к ней. Если она звонила — наверняка что-то важное. Открываю сообщения и виднеется лишь одно и тоже от неё. Перезвони пожалуйста Энн Не знаю, что делать. Все это так глупо и непонятно. Зачем она мне звонила? Что-то произошло? Почему так много раз? Она попала в какую-то беду? Иллюстрации самых страшных развитий сюжета не покидают моё сознание даже когда я задумчиво выхожу из комнаты с полу собранным рюкзаком за спиной. В голову лезут мысли о том, что мне стоило лучше подготовиться к сегодняшнему учебному дню, ведь у нас контрольные почти по всем предметам, но я решаю все послать на самотёк судьбы. В любом случае, плохая оценка — не конец света. Спускаюсь вниз, заглядывая на кухню. Меня тут же ловит Диана, усаживая за стол к традиционному завтраку, состоящему из стейка, яичницы и салата. Каллен что-то кричит, прежде чем уйти и шумно захлопнуть за собой дверь. Поглядывая на телефон почти каждую минуту, я смогла съесть лишь салат и, запив его водой пока никто не видит, поспешно собираюсь в прихожей. Голова не может думать ни о чем конкретном, но мне удаётся вспомнить о своём внешнем виде, и я ещё несколько минут кручусь перед зеркалом, чтобы убедиться, что моей кожи под одеждой видно по минимуму. Как только вижу отца, спускающегося по лестнице вместе с матерью, то открываю дверь, негромко осведомляя всех присутствующих о том, что ухожу, и, не дождавшись ответа, быстро направляюсь в сторону школы. Не отрываю взгляд ни на секунду от экрана мобильного. Выведенное слово блеклым серым цветом мерещится перед глазами и тогда, когда я прохожу через парк, и тогда, когда заглядываю во французское кафе, разочаровываясь, от того, что не встретила знакомую фигуру. Перезваниваю три раза, напряжённо вслушиваясь в автоответчик на другой линии. Не замечаю, как уже подхожу к школе, первый раз оказываясь в ней раньше начавшегося урока. Мне хватает времени чтобы приготовиться и ещё сделать несколько попыток дозвониться до Энн, но они оказываются неудачными. ******** Я даже не знаю, что думать, когда выбегаю из учебного заведения после нескольких уроков с курткой нараспашку, несмотря на то, что на улице холодает с каждым днём. Стараюсь не думать о том, сколько всего произошло в школе, поставив себе цель как можно скорее добраться до больницы. Если её нет там — я не знаю, что делать. Пробегаю через холл на первом этаже, вспоминая о бахилах и верхней одежде, лишь когда меня останавливает дружелюбный сотрудник в форме. Приходится возвращаться, а потом продолжить путь до ресепшена, решительно появляясь перед девушкой консультанткой в очках с большой оправой и кудряшками возле лица. В любом случае, мне не до мыслей о её внешнем виде, поэтому я заявляю свою цель, волнительно перебирая пальцы. Энн точно здесь. Не может быть другого выхода.  — Нет, сегодня пропуск не выдавался этой посетительнице, — девушка хлопает глазками, смотря на меня, и я не сразу понимаю то, что она произнесла, — Чем-то ещё могу помочь? — сотрудница отвлекается на глоток кофе, стоящего рядом, а я в это время уже выбегаю на улицу. Паника растёт все больше с каждой секундой. Быстрыми шагами я преодолеваю парк, спотыкаясь о вытянутые ноги старика с лавочки. Он ухмыляется мне, будто сделал это специально, а я в ответ хмуро зарываюсь подбородком в куртку, набирая номер Энн. Ну, же, ответь. Сбрасываю вызов, как только раздаётся первое слово от автоответчика, не желая прослушивать это снова. Внутренности сжимаются от все больше и больше наступающего напряжения. Выходя из парка, не сразу замечаю припаркованную машину скорой помощи, возле которой стоит небольшая группа людей. Желая не отвлекаться на происходящее, я пересекаю дорогу, но все-таки бросаю невольный взгляд на собравшихся. Останавливаюсь не веря своим глазам, но вздрагиваю, как только позади слышу громкий гул машины. Не знаю, выпрыгивает ли моё сердце от увиденного или от внезапного резкого звука, но я оборачиваюсь и срываюсь с места. Приходится пробираться через сборище очевидцев, чтобы убедиться в том, что все, что я вижу — простое совпадение. Но нет. Находящаяся на носилках скорой помощи возле машины с заветным знаком, окружённая врачами, суетящимися из стороны в стороны и посторонними людьми, глазеющими на все с открытыми ртами, оказывается именно Энн. И я теряю дар речи, так же как и теряюсь в толпе людей, как только вижу этот недвижный силуэт. Что произошло? Не сразу понимаю, задала ли я этот вопрос вслух или просто размышляю, но ответ следует почти незамедлительно от невысокого мужчины рядом.  — Говорят, у несчастной случился сердечный приступ. Вызвали скорую, надеюсь, все будет хорошо, — я перестаю слушать его сразу после этого страшного слова. Приступ. У Энн случился приступ, и она пыталась позвонить мне. У Энн случился приступ, и сейчас она в окружении докторов из машины скорой помощи возле парка. У Энн случился приступ, а я была слишком долго зациклена на своих проблемах, на себе, на своей боли, чтобы увидеть её звонок, чтобы оказать ей помощь. Толпа оттесняет меня все дальше назад и вот я оказываюсь уже в стороне, стоя совсем отдельно от происходящего. Не знаю, как надо мне реагировать. Что происходит? Взгляд замыливается и я не соображаю, что делаю. Удаётся просунуться поближе, но к этому моменту Энн уже грузят в машину, а люди начинают расходиться. Стойте! Что произошло? Я рвусь вперёд, пытаясь ухватиться хотя бы за одного человека, но все они словно песок утекают через пальцы. Все исчезают. Все прошло мимо меня. Бросаюсь вперёд и мне удаётся увидеть Энн. Врачи в масках что-то говорят, их речь заполняет все пространство вокруг. Я смотрю на Энн. На её неподвижный силуэт, на её закрытые глаза… Женщина внезапно открывает глаза, смотря по сторонам, а потом переводит взор на меня. Я бросаюсь вперёд, но чувствую, как посторонний человек хватает меня, оттягивая назад. Не думаю о том, прохожий ли просто это или сотрудник скорой. Этот безмолвный умиротворённый взгляд, разбросанные волосы по кушетке и единственная фраза, произнесённая шепотом, лишь губами, но услышанная мной, будто с неба. «Будь сильной» Передняя дверь машины захлопывается и через несколько секунд транспорт двигается, оставляя меня стоять одну возле выхода из парка. То, что происходило — самое страшное и самое ужасное, что в общем-то могло случиться. Быть в неведении — быть слепым, — опасно и больно.