Невоплощенная идея в жизнь

Сидя во французском кафе со стаканом чая и какой-то более или менее вкусной на вид булочкой, я думаю о многих вещах, в частности касающихся Энн. Телефон находиться недалёко — возле общественной зарядки и я не свожу с него нервного взгляда, примерно предполагая через сколько он хоть немного зарядится. С одной стороны откушенный десерт уже давно остался без внимания, я лишь допиваю остатки уже остывшего напитка из картонного стаканчика в моих руках, продолжая сжимать его в руках. Внезапно мысли о том, что Энн мне позвонит, кажутся смешными. Может, её вообще сегодня из больницы не выпустят или куда её там повезли? Может, это что-то более серьёзное, чем внезапный приступ? Может, она уже долгое время болеет, но просто я об этом не знаю? Внезапный ужас от осознанного распространяется в виде мурашек по пояснице и я заставляю себя переключить внимание на входящих посетителей. Сейчас здесь не так уж и много людей, что очень комфортно и не напрягает. Невысокая девочка с косичками в крупной пуховой куртке забегает, мимолётно останавливаясь взглядом на мне, а потом также поспешно приближается к прилавку, с обожанием разглядывая находящиеся деликатесы. Совсем скоро она, счастливая, исчезает за прозрачными дверями, с улыбкой до ушей откусывая шоколадный круассан с миндалем. Внезапно я задумываюсь о том, что бы было, если бы Энн исчезла. Если бы с ней что-нибудь произошло, если бы она вдруг пропала, будто её никогда и не было в моей жизни? Мои мысли кажутся мне дикими и я признаю, что чувствую вину за них, но это чувство слабее, чем чувство страха, которое я сразу ощущаю. Нет. Ничего не случится. Я просто себя накручиваю. Сжимаю и разжимаю руки, отстраняя уже пустой стаканчик. Фокусирование на чуть закруглённых уголках пальцев не помогает мне перестать думать о слишком многих вещах, поэтому я с раздражением хватаю стакан, сжимая его в руке. Он хрустит, складываясь пополам. Крышка улетает куда-то под стол, а я замираю, вспоминая как в этом самом заведении второй раз увидела Энн. Как мы с ней говорили. Как в этой самой атмосфере, с этими самыми работниками, в этой самой смене я рассказывала ей о своей жизни, как я переживала, как я доверяла свои самые большие секреты. Как только одним своим видом она давала мне знать, что я не одна, давала свою поддержку и ощущение комфорта. Как она принимала меня и мне казалось, что в тот момент мы были с ней одни. Мне казалось, что тот момент был один из самых важных и самых запоминаемых в моей жизни. Каждому человеку нужна помощь, но не многие умеют её просить. Нет, они умеют просить. Умели. Просто помощь немногие умеют оказывать. Но Энн может. У неё получилось. Невольно перевожу взгляд на телефон возле розетки, замечая, что его экран светится, оповещая о том, что мне кто-то звонит. Несмотря на то, что желанием подниматься и куда-то сдвигаться с этого места, покидая собственные мысли, даже не пахнет, я заставляю себя отодвинуться от стола, и, поправив кофту, аккуратно встать со стула, замечая, что все это время я сидела в куртке, поэтому слегка вспотела. Неспешно, но нервно дохожу до телефона, отсоединяя его от зарядки. Беру его и иду к столу, замечая, как со стороны за моими действиями наблюдает несколько глаз. Это заставляет меня споткнуться о выпирающую ножку стула сбоку и я мгновенно раздражаюсь, поднимая глаза на наблюдателей. Взгляды почти тотчас отводятся. Сажусь за стол, с противным звуком отодвигая стул. Дышу, чтобы успокоится, но внезапное состояния злости в следствии нарушения комфорта не проходит. Хмуро вглядываюсь в экран устройства в моих руках, проклиная саму себя за то, что постоянно ставлю заниженную яркость. Ничего не видно. Вглядываясь ещё пристальнее, я нахожу регулирующую кнопку и теперь становиться видно лучше. Заставляю себя замереть, чтобы успокоиться, но как только взгляд падает на небольшое выведенное слово в пропущенных несколько раз, то вмиг забываю об успокоении. Отец также как и мать, не переставая, пытались до меня дозвониться уже пятнадцать минут. Представляя, что мне предстоит услышать, я замираю с поднятым пальцем над кнопкой «перезвонить». Совершенно не хочется сейчас разговаривать. Что им от меня нужно? Откладываю телефон в сторону, пытаясь успокоиться. Экран гаджета вновь загорается, высвечивая номер отца. Я издаю какой-то невнятный раздражённый звук, прежде чем взять телефон, нажав кнопку принятия вызова. Не успеваю прислонить гаджет к уху, как слышу громкий голос родственника. Напряжение его состояния передаётся даже через телефон.  — Саманта, что происходит? — его громкий крик разрушает моё состояние ещё больше и я чуть сбавляю громкость, оглядывая соседний столик с бабушкой и маленькими мальчиками, наверняка внуками. Она даёт им поочерёдно две небольшие тарелочки с соусом, в которые дети окунают держащие в руках пирожки или какие-то другие хлебопекарные изделия. Отец говорит на фоне и я сосредотачиваюсь на его голосе, вникая, — Саманта?  — Да? — нагибаюсь, когда замечая недалёко валяющуюся крышку от чая. Мой голос немного хрипит.  — Ты где сейчас находишься? — вероятно, немного затянувшаяся пауза его разозлила ещё больше, если нет — то я не знаю что. Его голос звучит так, будто если я ещё одно предложение произнесу с невнятной информацией, он сам поедет меня искать, а потом за уши вернёт домой, отчитывая за то, что я заставляю их волноваться, — Почему ты постоянно заставляешь нас с матерью волноваться за тебя, куда-то пропадёшь? У тебя уроки закончились уже давно, ты же сказала, что уже возле дома, — вот. Моё отсутствие заставляет их волноваться. Ложь. Они волнуются за себя. Странно, что только сейчас заметили, что я куда-то пропала. Может, собираются куда-то ехать.  — Значит так, сейчас же быстро домой. Через полчаса всем надо выехать на показ недели моды. Слышишь? Это очень важно. Мы же все планировали, куда ты пропала? — после его слов припоминаю недавно внезапно брошенную в вечерний диалог фразу о том, что мы куда-то собираемся под конец недели. Но больше не слова. Может, это они там с мамой что-то и обсуждали, но мне почти не слова не было сказано.  — Хорошо, я сейчас подойду, — не двигаюсь с места, пожимая губы, смотрю на девушку в берете в конце зала. Она что-то разглядывает в телефоне, параллельно то открывая, то закрывая рот, что-то произносит. Но собеседника не видно. Сбрасываю телефон, как только отец вновь начинает мне говорит о том, что я опять их подвожу и как это важно, и какая я вновь безответственная, потому что знаю, что за этим последует ещё длинный и долгий разговор на другие темы. После недолгого общения с отцом чувствую тяжелый груз, но не понимаю от чего. Какое-то отягощение приходит после осмысления каждой сказанной им фразы и я чувствую себя виноватой, хотя убеждаю, что я ничего не сделала плохого. Достаточно резко поднимаюсь, от чего столешница начинает трястись, и собираюсь, продвигаясь через столы к выходу. Успеваю заметить только то, что на моё место садиться чернокожая девушка наверное со своей подругой и они активно начинают снимать свои пальто, чтобы было комфортнее. На улице начинается дождь, хотя возможно он уже был, когда я сидела в кафе. Поднимаю голову к небу, вглядываясь в побелевшее пространство. Мне казалось, что недавно было солнечно. Ветерок проходит по телу, заставляя прибавить шаг, но остановиться возле светофора. Напротив меня два молодых человека, смеющихся друг с другом, говорящие какие-то глупости слишком громко, что заставляет меня отстраниться, сконцентрироваться на собственных мыслях и с загоранием заветного знака как можно быстрее оказаться на другой стороне. Дальше иду через парк уже спокойнее, а подходя к дому, вовсе сбавляю скорость, почти не двигаюсь. Стою под дождём. Дышу. Количество капель усиливается и вот мои волосы уже полностью мокрые. А я стою, смотрю на небо, чувствую как меня огибает толпа людей позади и мне хорошо. Иду вперёд, раскрывая руки, подставляю лицо дождю. Хочу забыть о том, что меня ждут дома. Проезжает машина, но вода от её колёс не достает до меня. Вновь обращаюсь к небу, вглядываюсь в бесцветные просторы. Мне хорошо. Вдыхаю полной грудью до боли и неприятного ощущения внутри. Задерживаю дыхание. Начинаю кашлять. Капли стремительно падают на лицо, на волосы, мочат куртку. Я смеюсь, складываюсь пополам, пытаясь возвратить дыхание в норму. Влажные волосы облепляют лицо, мне так хорошо. Возвратив дыхание в норму, иду дальше, расставляю руки по сторонам, то закрываю, зажмуриваю глаза до слез, то раскрываю их настолько широко, на сколько могу. И постоянно смеюсь, гогочу во все горло, кружусь. Моя крутка расстегнута, дождь с огромной скоростью моросит по крышам, по дороге, по машинам. Небо белое. А мне хорошо. Продолжаю идти, чувствуя как мимо проходящий человек меня задевает или я его задеваю. Сморщенные и недовольные лица проходящих меня смешат, их спешащие фигуры, большие зонты, сосредоточенные важные выражения лица. Люди поочерёдно забегают в здания, несутся к светофору, вцепляются в ручку зонтика, охают и ахают от грязи на дороге. А мне хорошо. Это ощущение, словно ты в собственном мире. Словно в собственном пузыре. И это так прекрасно любить то, что никто не понимает. Ты чувствуешь себя особенным, ты чувствуешь себя другим, ты чувствуешь себя выше этой однотипной жизни, будто вновь начинаешь дышать. И каждая секунда этого чувства — настоящее чудо. Холодные капли воды словно смывают все мысли. Словно где-то наверху вместе с ними было послано какое-то волшебное вещество, которое делает человека счастливым, которое наполняет его. И только тот, кто оголяет свою сущность перед дождём, не боится быть собой, не боится промокнуть, не боится быть как большинство — только он получает эту свободу. Только он в этот момент становится выше всего остального. И я чувствую себя частью этого, я чувствую, что живу. ******** Это чувство проходит также быстро, как я оказываюсь дома. Проходит также мимолётно и я ощущаю это, когда я встречаю мечущихся родителей, орущих на Каллена, Беллу и Диану просто от того, что они нервничают. Это чувство свободы сразу перерастает в чувство зависимости. Меня оккупирует мама и Диана, впихивая в руки очередной шикарный костюм, состоящий из зеленого пиджака и брюк. Я хочу сказать, что не собираюсь это надевать и лучше надену свой прошлый белый комплект, но замираю, как только вижу хмурый и нервный взгляд матери, которая готова в любой момент сорваться. Покорно поднимаюсь в комнату, в которой уже готовый Каллен стоит с телефоном в руках, насмешливо оглядывает мой костюм, блистая посреди помещения в своём чёрном. Закатываю глаза, сваливая одежду на кровать. Рассматриваю лицо в зеркало, ожидая, пока Каллен уйдёт. Есть вещи, которые никому не стоит видеть. Как только брату звонит какой-то его друг или приятель, понятия не имею кто, да это и не важно, он наконец уходит, конечно забывая закрыть за собой дверь, несмотря на мою достаточно громкую просьбу это сделать. Я запираю дверь сразу за ним, жалея, что не прищемила его ногу в блестящих туфлях, и презрительно прохожу взглядом по ярко выделяющейся ткани на кровати. Наконец, напяливаю все на себя, не сразу разобравшись с замком позади, но завязывая короткий пояс сбоку и осматривая себя. Лодыжки с слишком яркими порезами мне бросаются в глаза, поэтому я принимаюсь за поиски подходящих носков и надеваю их максимально быстро, как только слышу шаги на по лестнице. В последний раз смотрю на себя в зеркало, пропуская распущенные мокрые волосы через ладонь. Поворачиваюсь и встречаюсь с матерью, нахмуренно оглядывающую меня с ног до головы. Она качает головой, останавливая взгляд на моем лице. Я думаю о том, что она сейчас скажет о моих волосах, но происходит все ещё хуже.  — Переодевайся, — я думала, что мне показалось, но родственница продолжает одаривать меня испытывающим взглядом.  — Что? — оторопев, я шагаю от неё, повышая голос, — Я не буду переодеваться.  — Саманта, вот только давай в этот раз без истерик. Диана сейчас принесёт другой, быстрее, быстрее. Времени мало, — она тоже повышает голос, не сводя строго взгляда с меня, — И сними эти дурацкие носки, — морщится, когда смотрит на мои лодыжки. Я опускаю взгляд на собственные ноги и остаюсь на месте, не двигаюсь.  — Да, что ж ты за человек такой, — мать подходит, хватаясь за мои штаны, — Раздевайся быстро. Можно хоть один раз сделать что-то, что тебе говорят? Я не позволю тебе вновь все испортить, — Диана входит, немного смущённая происходящим, но вежливо оставляет одежду на вешалке более яркого цвета.  — Отпусти меня, — я кричу, отталкивая мать, — Я сама переоденусь, выйди, — отхожу от неё как можно дальше, встречаясь с разъярённым взглядом.  — Чтобы через минуту была внизу, — мать важно уходит, закрывая дверь, а я, тяжело дыша, опускаюсь на пол. Обхватываю лицо руками, делаю вдохи и выдохи, сжимаю поочерёдно ладони — делаю все, чтобы не заплакать. Слышу шаги. Замираю. Мне сложно дышать. Натягиваю костюм, снимая предыдущий, и застёгиваю пуговицы только до половины, потому что дальше не достаю. Проклинаю каждую секунду этого вечера, готовясь к какой-нибудь стычке в машине. Смотрю на себя в зеркале, на красные глаза, на жалкое подобие человека. Усмехаюсь настолько широко, насколько могу и это одновременно и доламывает, и даёт больше сил. Выбираю самые дурацкие носки из своего шкафа, с широкой улыбкой представляя реакцию мамы. Стоя в бордовом костюме напротив большого очищенного зеркала, я думаю о том, что мою жизнь уже ничего не спасёт. Мы поспешно залезаем в машину и едем в полной тишине до самого места назначения. Белла осталась дома смотреть мультики вместе с Дианой, а в машине сейчас только Джордж — водитель, мама на первом сидении, отец, Каллен и я на вторых. Брат увлечён перепиской в телефоне, широко улыбается каждую минуту, ерзая на месте. Моя рука чешется от желания дать ему оплеуху и я отворачиваюсь, замечая серьёзный взгляд матери с первого сидения, которая в зеркало наблюдает за своим сыном. Ожидаю её нахмуренное выражение лица, строгую реплику о том, что он делает, и лекцию на тему того, что сейчас нас должна волновать только учеба, но, раздражение смешивается с удивлением и злостью, когда я вижу тёплую улыбку родственницы, и сгораю от ощущения беспомощности. Отворачиваюсь к окну, предпочитая весь путь проехать молча. Дома и улицы за стеклом проносятся также быстро, как я закрываю глаза и даю себе возможность небольшого отдыха. Команды и наставления матери заставляют меня открыть глаза и я понимаю — мы уже подъезжаем. Отец в десятый раз поправляет свою прическу, смотря в зеркало, а Каллен похоже не расставался со своим телефоном всю дорогую, все ещё продолжая что-то строчить в телефоне. Никогда не понимала удовольствия от электронного общения. Может, потому что мне не с кем общаться? Как только машина останавливается, мы всей компанией вылезаем на улицу, по которой уже в небыстром ритме идёт дождь. Мать, держа зонтик в руках, направляет нас и жестами, и голосом к входной двери на другой улице и мы все переходим через дорогу, прежде чем оказаться в тёплом сухом месте. Дальше все как обычно — раздеваемся и разуваемся в гардеробе, для меня становится проблемой тот факт, что мне вновь придётся надеть туфли, но у меня получается оторвать ремешок на одной из них, поэтому я остаюсь в кроссовках «до того момента, как Джордж не привезет мне нормальную обувь». Но проходит уже больше двадцати минут и мать смиряется с тем, что скорее всего сегодня я буду без туфлей. Нас провожают в небольшое помещение, в котором в течение всего этого времени заранее приехавшие гости разговаривали друг с другом, попивали кофе на дорогих чёрных диванах из кофемашины в углу, обменивались вежливыми блистающими улыбками и обсуждали каких-то моделей и собственные проекты. К счастью, к нашему приходу следующие двери уже открываются, поэтому мне не приходится слушать всю эту ненужную болтовню, а вместе со всеми проходить в просторный, стильно украшенный зал, где собственно и будет проходить показ. Мы все идём за мамой, которая почти на месте не может стоять от восторга, хотя и старается показаться хладнокровной. Нас усаживают на стулья и каждому предлагают по бутылке воды вместе с салфетками.  — А попи́сать где можно? — я спрашиваю со своего места достаточно громко, чтобы во всей этой суете человек, к которому я обращалась, услышал мои слова. Глаза матери рядом лезут на лоб и она сжимает меня сбоку, наблюдая напряжённым взглядом за ситуацией. Сотрудник, добродушно улыбаясь, негромко сообщает, что в конце коридора, при входе. Я киваю головой в благодарность, поджимая губы, а мать все ещё продолжает на меня смотреть взглядом, будто я только что на весь зал выкрикнула что-то непристойное. Я стараюсь не улыбаться, когда она резко притягивает меня к себе, впиваясь в бок длинными ногтями, и шепчет на ухо о том, насколько я некультурная и как со мной стыдно рядом находиться. Наконец, родственница переводит внимание на Каллена, а я боковым зрением рассматриваю немолодую женщину в элегантной шляпе и костюме рядом, которая, не отводя взгляд, смотрит на сцену. От неё сильно пахнёт каким-то неизвестным парфюмом, что заставляет меня сморщиться. Заинтересованная в том, что незнакомка там могла увидеть, я тоже перевожу взгляд на сцену, как замечаю, что там стоит невысокая, широко улыбающаяся леди в пиджаке и недлинной юбке в обтяжку. Она щёлкает микрофон, пытаясь его настроить, и наконец у неё все получается и по всему помещению раздаётся громкий голос, как обычно, кратко вводящий в историю этого всего места, рассказывающий о знаменитых личностях и вообще о цели всего этого собрания. Весь зал затих. Мать с обожанием наблюдает за каждым её движением, вслушивается в каждый звук. Каллен развалился на сидении, тоже не отводит взгляда от сцены, а женщина рядом со мной даже наклонилась вперёд, наверное, чтобы лучше слышать. Запах разнесся ещё больше и я пробую закрыть нос рукой от наступающей неприязни. Кажется, проходит целая вечность, перед тем как свет гаснет в некоторых местах и на подиуме появляются модели. Все слишком однотипны, все как неживые. Они идут строем друг за другом, уверенно смотрят в объективы камер, сосредоточенны на своих действиях, на своей работе. Я думаю о том, что наверняка за деньги, которые им отваливают за каждый показ, я бы тоже могла из себя изображать такую важную, приподнятую, не обращающую ни на что внимание, серьёзную, занятую даму. Откидываюсь на спинку стула, закидывая одну ногу на другую. Череда моделей не прекращается ещё долго, каждый раз вспыхивают щелчки камер, только и слышен звук отбивания каблуков и лёгкой музыки на фоне, добавляющей эффекта. Подношу вторую руку к носу, не переставая шмыгать, невозмутимо отворачиваюсь в сторону мамы. Но как только она переводит свой взгляд на меня, вновь хмурясь, я резко перевожу внимание на сцену. Родители негромко начинают обсуждать происходящее, что-то комментируют, говорят о Каре и Даниэль — моделей из их агентства, и ещё о каком-то Дэвиде Фрески. Я то и дело поворачиваюсь к пожилой даме сбоку, наблюдая за ней. Её лицо совершенно не выражает заинтересованности в происходящем, но она продолжает смотреть, подаваясь вперёд, не сводит глаз с каждой фигуры. Я перевожу своё внимание на первые ряды, на ту самую девушку с микрофоном, продолжающую стоять на сцене сбоку. Смотрю на свои пальцы, тереблю их, щёлкая ногтями. Закидываю голову назад, вспоминая о сотруднике, говорящем об уборной. Думаю, никто не заметит, если я уйду. Запах въедается в нос настолько, что хочется чихать, и вот я уже поднимаюсь со скрипом со стула, осторожно продвигаясь в противоположную сторону от родителей. Мама шипит как только видит это, и пытается схватить меня за руку, но я уже, чуть нагнувшись, прохожу через людей, слыша приглушённые недовольства с их стороны. Но мне все равно. Главное, уйти отсюда. Напарфюмированная женщина, с самого начала показавшаяся милой, сейчас вызывает неприязнь, и я выхожу в эту небольшую комнату с диванчиками перед основным залом, решив, что до конца показа обратно не вернусь. Наверняка родители все это делают, чтобы приобщить нас к моделингу, иначе мы бы с Калленом остались дома. Но это ведь совсем неинтересно. Замечаю, что в этом преддверии никого нет, и тишина расслабляет. Плавная однотипная музыка слышна даже здесь, но приглушённо. Наливаю себе стаканчик воды из кулера, но не делаю ни глотка, выходя дальше. Появляется желание походить и просто посмотреть все вокруг до того момента, как вернутся родители. Поэтому я присаживаюсь на софу сразу за этими дверьми, не сводя взгляда со стаканчика в руках. Я не хочу пить. ******** Не помню сколько прошло времени, прежде чем все вышли. Сначала мне показалось, что это что-то вроде антракта, поэтому пришлось уйти как можно дальше — ближе к выходу, чтобы родители не смогли затащить меня обратно. Но заметив, что люди выходят сами и уже направляются к гардеробу, я пошла к родителям.  — Не объяснишь почему ты ушла? — мать хватает меня за локоть, как только видит. Я не понимаю, почему мы ещё стоим на месте, когда здесь остались только кучки разговорчивых групп на диванах, беседующих о произошедшем.  — От женщины рядом неприятно пахло, — я с полной серьёзностью смотрю в глаза родственницы напротив, пытаясь освободиться от её сжимающей руки. Вижу, как она сдерживает себя, чтобы прямо сейчас не сделать мне выговор. Даже сжимает ладонь… Наверняка чтобы не дать пощёчину. Мать шепчет какое-то проклятие себе под нос, поворачивая нас с ней в сторону к гардеробной. Она недовольна. Сильно. И скорее всего в машине меня ждёт очень серьёзный разговор. Пихает меня грубо в сторону. Злится. Я поддаюсь. Позже небрежно мне вручает куртку, осматривая её с самым большим отвращением, и подгоняет к выходу как можно быстрее. Я удивлена, что мы не остались поболтать с остальными. Родители же всегда на таких приёмах до последнего остаются разговаривать с коллегами. Видно, она очень недовольна.