Невоплощенная идея в жизнь

Я сижу на деревянном стуле за небольшим достаточно низким столом. Справа от меня стоит прозрачный бокал, до краев наполненный водой, и миска с печеньем. Прямо по середине стола расположилась удлинённая панель с дорожками, в конце которой располагаются десять маленьких белых кеглей. Справа есть колонка, в которой ведутся очки за каждый раунд. В выемке слева — чёрный маркер для записи баллов. Напротив меня на своей коляске сидит Кевин, расставляя последние кегли в конце дорожки. Мне до сих пор кажется все нереально то, что произошло за последние несколько часов. Сколько было пережито чувств и эмоций, сколько я страдала и убивала себя, сколько сотен мыслей пронеслись в моей голове за это время. И сейчас я сижу за детским столом перед тем человеком, который за несколько минут разрушил и собрал меня. Вскрыл старые раны, вспорол новые, а потом все их зашил. И сейчас мы будем играть в кегли. В детские настольные кегли, представляете? Моя жизнь непредсказуема.  — Хорошо, кто начинает? — когда была поправлена последняя кегля и площадка оказалась подготовлена к игре, он меня спросил  — Давай я, — словно во сне я пододвигаясь поближе к установке с шаром и подталкиваю его, чтобы он прокатился вперёд с небольшой горки, а потом сбил… Ровно три кегли с левой стороны. Я разочарованно откидываюсь назад, и чуть не падаю со стула, вовремя хватаясь рукой за стол. Кевин усмехается, смотря на мой результат, а потом аккуратно подхватывает шарик, ставя его на место.  — Неплохо. Хорошо, теперь я, — он возвращает кегли, расставляя их так, как они были, и отпускает шар, который с грохотом сбивает семь кеглей. Я хмурюсь и отворачиваюсь, разочарованная в своих успехах в боулинге. Неужели и вправду все так печально? Разглядываю свои ногти, в то время как он что-то там опять складывает. Не хочу поднимать взгляд. Может, мне стоит уйти?  — Эй, Саманта, — он обращается ко мне, и я поднимаю взгляд, — В десять вопросов? — я замираю, проводя большим пальцем по своим костяшкам. Врятли это закончиться чем-то хорошим. Думаю об Энн.  — М, — я оглядываю комнату в поисках какой-нибудь ещё игры, но на мои глаза даже похожего ничего не попадается, — Только если это зайдёт слишком далеко, то мы остановимся, — я смотрю прямо в его глаза, сглатывая, — хорошо?  — Конечно, — он смотрит на меня, — Итак. Какой твой любимый цвет? — он спрашивает это и чуть подаётся вперёд, заправляя конец своей майки. Я улыбаюсь, выдыхая. Если и дальше так пойдёт, то ничего страшного не будет. Какой мой любимый цвет?  — Серый, — я сжимаю губы в тонкую полоску и отвожу взгляд к окну. Столько вопросов, столько вопросов, — Почему ты иногда бываешь такой страшный? — я не поворачиваюсь, но чувствую его взгляд на мне. Когда ответа не следует, я пожимаю плечами и уже разворачиваюсь, чтобы спросить, нужно ли задавать другой.  — Я страшный? — он приподнимает брови и улыбается. Похоже, его забавляет эта ситуация, — На самом деле до тебя меня никто не считал страшным. Может, потому что я часто бываю задумчив, — он смотрит на меня. Мы оба прекрасно понимаем, что это не единственная причина, а просто отмазка. Но сейчас он ответить не готов. Хорошо, я не буду просить, — Что ты ценишь больше всего в людях? — он смотрит на меня, а я будто пропадаю отсюда. Конечно, наилучшим и самым подходящим вариантом здесь будет «вообще не ценю людей», но Эмиль с Энн же мне стали как родные люди. Я не могу их не ценить. За что я могу ценить человека и вообще, можно ли как-то оценивать людей?  — Доброта, — говорю первое, что пришло в голову и закусываю губу, думая, что спросить, — Хорошо, твоя первая любовь? — удивлена, что это первое, что пришло мне на ум. Не сказать, что я правда в этом заинтересована, но все же… Разве такой человек способен кого-нибудь полюбить? Когда ответа не следует, я не поднимая взгляда, начинаю спрашивать его о еде, — А какие фрукты… Он меня перебивает, смотря в пол.  — Мариэль, — он усмехается, все ещё не поднимая взгляда, — Она училась в моей школе, была очень красивым, добрым и открытым человеком. Она была искренней и была готова всем помочь. Она помогала мне, когда у нас возникали разногласия с мамой. Энн её любила, — он делает паузу. Проходит уже больше минуты. Стоит тишина. Я не решаюсь её нарушить и неподвижно сижу, желая, чтобы он продолжил, — Её сбила машина, — голос затихает и я закусываю губу, тоже опуская взгляд вниз.  — Мне… — я не успеваю договорить, как он опять перебивает меня, повышая голос, —  — Как Энн. Энн тоже сбила машина. После того как Эмиль попал в аварию, он заболел. Почему всех самых дорогих людей уносят глупые аварии? Почему они разрушают жизни, почему они убивают надежды? — он почти кричит, схватившись крепко руками за стол, — Почему какие-то глупые машины лишают меня всего? Почему некоторым людям дано право на этих железяках все портить? Просто есть человек, — он прерывисто дышит, а потом тихо всхлипывает, — И через несколько часов его уже нет, — он обхватывает голову руками, с силой зажимая её, будто пытаясь избавиться от боли. Я сглатываю во рту ком, не зная, что сказать. Я не умею успокаивать людей. Я не умею сочувствовать. Конечно, у него есть эмоции. Конечно, он также, как и другие люди что-то чувствовал. Я ошибалась, когда думала, что он ничто не чувствовал после аварии.  — Мне жаль, — все, что я произношу, а он опять усмехается.  — Конечно, — протирая рукой лицо, он облокачивается на кресло и отводит взгляд к окну, — Всем жаль. Но этого уже не исправить, — после этого наступает тишина. Просто полная тишина. Не слышно ни часов, потому что их нет, я не слышу даже собственного дыхания. Словно время замерло. Я уже подумала, что игра закончилась, поэтому жду момента, когда он соберёт кегли или объявит об этом. Хоть что-то.  — Что такое смерть? — он произносит эти три слова, которые заставляют все органы внутри меня буквально перевернуться. Вдыхаю резко воздух, стараясь не думать о том, что этот вопрос может быть связан с Энн. Ну, смерть — прыжок в новый мир. Это избавление от всех проблем, страданий. Это безграничный пространство поддержки и любви. Это легкость, это мечта. Смерть — это что-то такое, колеблющееся между добром и злом. Это баланс между плохим и хорошим, который помогает поддерживать равновесие в этом мире. Смерть — это то, что объединяет всех. Объединяет всех без исключения. Также смерть — это что-то неизведанное, страшное, неопределенное. Это нельзя потрогать и понять. Это что-то то, что является тайной для всех. Это словно болезнь, постепенно охватывающая всех людей, или страшный сон, в который попадает каждый, как только однажды засыпает. Хотя не каждая смерть — страшный кошмар. Иногда это доброе видение. Иногда это портал для новой жизни, иногда это новый шанс на жизнь. Нельзя сказать, что смерть — это хорошо или плохо. Можно сказать, что смерть — это необходимо. Если бы не было смерти, не было бы и жизни.  — Смерть — это другая жизнь, — единственное, что я произношу. Другой вопрос, — А что для тебя жизнь? Он поднимает взгляд и смотрит на меня, рассматривая моё лицо, скулы, нос и глаза, а потом вдруг опускает взгляд.  — Для меня жизнь — это другая смерть. Это кошмар наяву, что никак не закончится, — он переводит дыхание, давая мне возможность подумать над его словами. Только сейчас он сказал, что для него жизнь — это кошмар. Он в принципе не в восторге от жизни. Он не любит жизнь.  — Ты, — мой голос колеблется и я подаюсь вперёд, опираясь руками о стол, не задевая настольный боулинг, — Ты не хочешь жить? — казалось бы, совсем очевидный вопрос. Я не могу сказать, что сама не хочу жить. Просто похоже я ненормальный человек. Девочка, выбившаяся из системы, про которую пока никто не знает. Все считают её обычной, но это не так. Я хочу найти то, ради чего буду стремиться хотеть жить. И если я этого не найду, то в жизни нет смысла, как хотят верить многие. Жизнь — это шанс выполнить какое-то указание свыше. Это просто место, где мы играем свою роль в большом механизме. И когда мы её сыграем, нас отсюда просто вышибают. Вышибают как кеглю из боулинга, чтобы позже поставить на место и отправить на какую-нибудь другую миссию.  — Я просто не имею мотивации, — все, что он произносит, а потом замолкает. Возможно ли создать мотивацию самим? Игра продолжается, и я жду своего вопроса.  — Почему ты здесь? — я ожидала что-то подобного. Раз мне можно задавать глубокие вопросы, то и ему можно. Только, пожалуйста, пусть он не будет грубить. Если начнутся опять колкости, я этого не выдержу. Не знаю, кто страннее — я или он. Интересно, а сколько времени прошло?  — Я, — совершенно не знаю, что сказать. Душой чувствую, что должна быть здесь. Что должна помочь Энн, должна попытаться давать её родным людям то, что они получали от неё, но это не объяснить. Я, в любом случае, не замена Энн. Я никогда не стану лучше её, — Я нуждаюсь в Энн. А вы — это единственное, что от неё остаётся, — я не знаю, что говорю. Кевин смотрит на меня, нахмурив брови. Он чуть отворачивается.  — Тоесть, тебе совершенно не приятно находиться здесь, но ты приходишь, выдавливая из себя последние силы, чтобы поддержать нас, хотя страдаешь больше сама? Скажу тебе честно, поддерживаешь ты так себе, — он начинает грубить. Я знала. Знала, что не поймёт. Никто не поймёт.  — Нет, да нет же. Я не знала, что ты такой человек. Я всегда считала тебя поганцем, зацикленном на личной жизни. Я боялась тебя и ты иногда пугаешь до сих пор, — я повышаю голос, чтобы донести суть своих слов, — просто я не знаю тебя, не знаю, через что ты прошёл. Я ошибалась, когда судила тебя. Я не имела права этого делать. Я вообще не имею права что-либо говорить о всей вашей семье. Знаю только то, что вы самые сильные люди, которых я встречала. И я никогда не прекращу вами восторгаться просто за то, что вы ещё живы, — мне хочется верить, что Энн жива. Я просто не могу думать иначе. Я даже себе не представляю жизнь без неё. Пришло моё время задавать вопрос — и это будет мой последний. Надеюсь, в следующий раз мы тоже поиграем, потому что несмотря на то, что он на все отвечал — его история так и осталась скрытной, — Ты знаешь что-то о состоянии Энн и как к ней попасть? — спрашиваю то, что сейчас мне больше всего необходимо. Он смотрит с презрением на меня, думая, отвечать или нет. Но в итоге говорит, —  — Да, я к ней прихожу каждый день. Чаще всего она спит. Состояние так себе, несмотря на то, что мне этого никто не говорит. Я просто вижу, что ей все хуже и хуже. Операция должна будет проведена завтра, — он заканчивает говорить и смотрит на меня. Игра закончена, разве нет? Вроде 10 вопросов уже прошли, может, даже больше. Мне можно будет как-нибудь пробраться к Энн? Мне надо её увидеть, просто потрогать её кожу, подержать за руку, просто осознать, что она ещё жива и ничего не потеряно. Ей сделают операцию и все будет хорошо. Она поправиться, она справиться. Она сильная и я в неё верю. Я смотрю на Кевина, в то время, как он неотрывно смотрит на меня, а потом собирает кегли и складывает их в деревянную коробку, чтобы все убрать, но не убирает, а почему-то оставляет в руках. Я стараюсь не паниковать, несмотря на то, что он ведёт себя странно. Помню, он говорил, что часто задумчив. Наверняка это как раз такой случай, а ещё знак того, что я должна уйти отсюда.  — Чтож, — я поднимаюсь со стула, поправляя одежду. Не хочу выглядеть неловко. Оглядываю помещение и вспоминаю, что я так и не убрала разгром, который я натворила, — О, мой Бог! Я сейчас уберу, — мне становится неловко, когда я кидаюсь к тому цветному пакету, который принесла, чтобы начать туда собирать все фрукты и сладости, которые попадаются на пути. Как же мне сейчас стыдно. Когда на полу ничего не остаётся, я поворачиваюсь к Кевину, сидя вместе с половинками расколотой вазы.  — Прости, — я испытываю сейчас такое чувство вины, что готова побежать в магазин и купить новую, — Я не должна был… — я не заканчиваю, так как меня перебивает Кевин, показывая знак молчать. Я опускаю голову, не понимая, что происходит. Потом он подъезжает чуть ближе ко мне, забирая осколки вазы.  — У меня остался ещё один последний вопрос, — он говорит это так спокойно, что на секунду я возвращаюсь в то время, когда он протирал мои раны. Трогаю рукой подбородок — засохшая болячка. Не представляю, как сейчас выгляжу с разбитой губой и подбородком. У мамы явно будут вопросы. Кевин берет меня осторожно за руку и у меня замирает дыхание. Что происходит? Я смотрю в его глаза, и сердце почему-то начинается часто биться. Помню, тот момент, когда он проводил руками по моим волосам, и шептал эти слова на ухо… Это было об Энн. Где-то становиться невыносимо больно, и я опускаю подбородок, скрещивая ладони. Я не могу. Я просто не могу.  — Прости, я не должна была тогда все разрушать. Я, — делаю паузу, переводя взгляд по всей комнате за его спиной, — Мне жаль, правда, — он все приближается и приближается. Я чувствую его дыхание, смотрю в его глаза. Все это кажется таким нереальным. Все это одновременно и убивает меня, и заставляет чувствовать самой живой, — Я, — замираю, как только его лицо задерживается в сантиметрах от моего. Он берет меня за руку, в то время как я дергаюсь от этого, но руку не выхватываю. Я не понимаю, что сейчас происходит. Я будто не здесь. Это ощущение некого дежавю… — Кевин, — я говорю это, когда его нос чуть дотрагивается до моего, и буквально теряю сознание. Наверное, это неправильно то, что сейчас происходит. Я не знаю, где я должна бы быть в этот момент. Не знаю, какие последствия меня ожидают. Не понимаю вообще, что я делаю. Но ловлю себя на мысли, что я не хочу сбежать от этого момента. Я хочу его прожить. Прожить полностью и со всеми красками. И если я взяла на себя ответственность заботиться об этих людях, я буду это выполнять. Он также как и в прошлый раз проводит пальцами по моей щеке, дотрагивается до волос. Все как во сне. Так нереально, но так красиво… Моя голова начинается покруживаться, когда его губы чуть касаются моих.  — Я собираюсь, — он говорит это шёпотом, его дыхание отражается на моей коже. Я чувствую его близко, я чувствую его тепло, — Нарушить твои личные границы, — его голос чуть хриплый. Я сглатываю и закрываю глаза, — Позволишь? Я не могу. Я не могу. Я не могу. Тысяча мыслей сейчас пролетает передо мной, смешиваясь в один комок. Сердце переполнено чувствами и эмоциями, и…  — Никто не может нарушить мои личные границы, — шепчу. Мои ресницы дрожат. Нет смелости пошевелиться. Мне плохо. Я хочу убежать отсюда прямо сейчас. Запереться в каком-нибудь самом дальнем уголке этого мира, запереться в своём укрытии. Я не знаю, что мне делать. Меня тошнит. Кружится голова. Сейчас мне очень плохо. Все слишком неправильно. Горячая слеза скатывается по щеке и я сглатываю ком в горле, отстраняясь. Качаю головой, закрывая глаза.  — Прости, я, — ладонью протираю щеки и вдыхаю больше воздуха, — Я не могу, — я опускаю взгляд, чувствуя себя некомфортно в этой ситуации. Я не хочу думать о том, почему он задал мне этот вопрос, за какое количество времени мы сумели сблизиться и вообще в какой момент это произошло. Я теряюсь в происходящем. Мне нужно идти.  — Пожалуйста, пообещай, что завтра придёшь, — он спрашивает это, беря меня за руку. В этот момент он очень похож на Эмиля. И похож не просто просьбой о навещении, похож своим открытым сердцем и готовностью быть искренним. Сейчас он искренен.  — Конечно, — я медленно отстраняюсь, вытаскивая ладонь. У меня есть те, ради которых я сюда буду приходить постоянно. Те — сильные люди, которые в сложный период нуждаются в поддержке. И я дам им все, чтобы они как можно дольше боролись с преградами в этом «кошмаре наяву, что никак не закончится».