Собрать по осколкам

Это было 9 сентября 2018 года. Для людей обычный день, но точно не для неё. Для неё это было начало конца, в котором она очередной раз убедилась. Холодные капли скатывались по светлому пальто, затекая в старые потёртости, где на идеальной бежевой коже поступали грубые складки. «Когда это произошло?» «Почему она?» Снова задавала себе вопрос женщина, вертя в руке недавно зажженную сигарету. Секунда. Солёные дорожки на её щеках растворяются в нескончаемом потоке капель, вторая — дождь тушит зажженный окурок, ещё до того, как он успевает улететь на грязный асфальт, третья — серое облако вылетает вверх, вызывая жуткий приступ кашля. Этери никогда не любила сигареты. Ни те, что можно было достать даже в её юности, ни новомодные ментоловые и вишневые. Она всегда осуждала девушек, которых видела каждый день курящими за углом соседнего с Хрустальным дома. И это было смешно до боли в ребрах, ведь теперь она на их месте, в гордом и тяжёлом одиночестве. Курить до тошноты и рыдать — все, что ей остаётся. В найденной где-то в старых запасах пачке всего 5 сигарет: так мало, что они заканчиваются раньше, чем Этери успевает задуматься, что она делает. Для неё же в прошлом это бы выглядело как зависимость:  — Это не так, конечно, нет, — шепчет женщина в толщу воды, утирая слезы. Но Этери бы соврала, если бы не сказала, что отчасти это все же было правдой. Она была зависима, но далеко не от никотина. У её наркотика было другое имя, известное тысячам людей по всему миру, но от этого не менее любимое. Простое и лаконичное — Евгения, которое всегда непроизвольно складывалось в короткое — Женя. Они были счастливы год и четыре месяца — так бесконечно мало, для вечности, которую обещали друг другу. Но там же кроме счастья всегда был страх, что это закончится и оставит на сердце очередной шрам; и хотя верить не хотелось, так и произошло. Впервые Тутберидзе поняла, что все катится куда-то не туда в 2016. Первый этап в Канаде. На Медведевой уже почти привычное серо-розовое платье Воспоминания беспорядочными пятнами возникают в подкорке мозга и тут же заполняют все тело.  — Потом все обсудим, — громко смеется Женя. В руках у Жени яркие, как и её улыбка, мягкие игрушки. Их не так много, но Этери не может их опознать. Фигуристка показала всех этих персонажей, но их, и без того сложные, названия смешивались в огромную кашу, когда она слышала этот голос.  — И что было этот сальхов?! — слегка грустно и несвязно отмечает Медведева. В этом была вся её Женя. Та Женя, что могла часами кататься с младшими группами, потому что ей не нравилось как она держит либелу, та, что всегда замечала то, чего не было, та, в которую Этери влюбилась, как маленькая девочка.  — Жёстко приземлила, — ругается Этери, перебивая самокопание ученицы и сжимая ее колено. Вот, где все началось. С этого колена, которое Тутберидзе опрометчиво сжала в порыве гордости и гнева. Это была точка невозврата, о которой никто и не подозревал, но она точно должна была привести к чему-то. И привела…  — Оценка Евгении Медведевой 220.65 — отстраненно произносит диктор. Они тогда и дальше о чем-то говорили, но это в памяти у женщины не отложилось. Таких диалогов в их жизни было много, иногда даже слишком. Все они были об одном и одновременно о разном. О том, что оценка ни Женю, ни Этери не устраивает, о том, что надо работать. Она, на самом деле, не верила в эти слова, по крайней мере, с Медведевой. Для них всегда был главным телесный контакт, а не бесконечные разговоры. Куда важнее было то, что тогда она в первый раз задержала взгляд на губах Жени. Дальше это станет наваждением. Через пару месяцев, она будет украдкой смотреть, как Женя по привычке закусывает их на тренировках, как она улыбается и как красит в раздевалке по утрам, надеясь, что тренера ещё нет. Но пока это был просто взгляд, не предвещавший ничего. Но самой невозвратной точкой для них обеих тогда оказался Чемпионат России. Когда она заходила на третий лишний прыжок, у Этери на секунду даже промелькнула мысль о том, что, будь Женя ближе дозволенного, она бы вовсе не погладила её по головке за такие выходки. Когда она подъезжала после своего блистательного проката, Этери была всё ближе к пропасти. Поцелуи, Женины губы, которые она поставила вроде бы и случайно, в порыве радости, из-за чего пришлось смутиться и оставить лишь холостой поцелуй на обеих щеках. Меньше всего хотелось верить, что те случайные губы манили сильнее грузинского вина. В тот вечер Женя уговорила маму остаться у Этери с ночёвкой, чтобы вместе отметить победу. После бесполезной болтовни Этери постелила Жене на диване и пошла спать, но уснуть не вышло. Эти губы словно преследовали, и тогда Этери поняла, что больше всего на свете она мечтает испробовать их на вкус. Потому что так хотелось. Потому что так было надо. Но тогда так и не решилась. Часов в двенадцать Этери не выдержала и зашла в комнату к фигуристке, чтобы пожелать приятных снов, она буквально почувствовала, как безмерная и практически материнская забота перерастает в чувства, которые точно не должны были быть между сорокадвухлетней ею и семнадцатилетней Женей, но остановить этот поезд, съехавший с рельс, уже было невозможно. Последняя сигарета, вымокшая от ледяных капель, наконец поддаётся и вспыхивает с огромной силой, прожигая все на своём пути. Смотря на неё, Этери даже на миг кажется, что этот огонь сможет уничтожить горькое ощущение в груди. Но он затухает так же внезапно, как и разгорается. Ничто пока не спасло её лучше, чем вечера, когда она могла быть слабой женщиной, признающей свою неправильную любовь. Женя ушла тихо, не сказав почему и зачем. Так, как уходят, чтобы больше никогда не возвращаться. От этого болело где-то в дальней части сердца, но даже не от обиды. Этери сама перестала подпускать её к себе, чтобы не сорваться и не разрушить тонкую стабильность их отношений. Она понимала, что фигуристка не сможет долго жить в холодных отношениях с ней и уйдёт, но не ожидала, что это будет так быстро и болезненно. Её разрывало от ревности к Медведевой, которая могла в это самое время обнимать кого-то совершенно другого. Первое время она боролась с этим жутким чувством. Бросала посуду, рвала фотографии, сжигала все мосты, напоминающее о бывшей ученице. Но потом все перешло в отчаяние. Сутки, проведённые за просмотром сопливых мелодрам и тонны выпитого чая, не помогали, но у неё было немного вариантов, как бороться с этой болью. Единственное, что хоть как-то заставляло выбираться из депрессии — работа и семья. Диана помогала учиться жить заново, с холодными пальцами и глазами. Работа — забывать о Жене хотя бы на пару часов. Хотя бы на пару минут. Даниил, Сергей и малышка Саша стояли возле бортика и смеялись с каких-то шуток — вот она её новая жизнь в лицах и эмоция. Её команда и её ученицы, рядом с которыми можно хоть на миг забыть о всем, что болит и кровоточит. Но в этой новой жизни был существенный минус: она требовала погружаться в детей с полной отдачей сил, которых у неё практически не осталось. Никто из нынешних учениц не мог восполнить безвозвратно утерянного, хотя, возможно, и не пытался. Так умела только Женя: безвозмездно дарить энергию работать и жить дальше, одними объятиями. Ледяная королева — так её назвали СМИ и шутили близкие. Ирония её судьбы — она ведь вся в этом. Все знали, что она не переносит холод, хотя практически живёт на катке. Для неё маленькая тренерская с неудобным диваном — теперь больше дом, чем самая родная квартира, где больше нет никого и ничего. В ней пусто, тихо и холодно. Ни «я люблю тебя», почти одними губами на волосах, перед сном от Жени, ни даже поддерживающей улыбки на тренировках, которая помогала хотя бы на секунду забыть, кто ты и что здесь делаешь. Пристанище, где она столько лет была спрятана от жесткого мира, сложилось, как карточный домик. За секунду. Чуть левее, где-то на вытянутой руке, стоит Брайан. Уже не новый тренер Евгении Медведевой. Вот уже 4 месяца она больше не значится в документах Медведевой как тренер, а Женя не называет её своей семьёй. Так близко и так далеко одновременно. Бывшая ученица с серьёзным лицом проезжает на огромной скорости, так что светлые пряди тренера отлетают от лица. Она всегда была такой. Серьёзная красавица, которая сворачивала горы в жизни и спорте одним взглядом. Сама ведь научила. Но это для Этери все равно очередной круг ада — чувствовать этот взгляд на своей коже и смотреть на фигуристку из-за приоткрытых глаз, лишь бы та не заметила и не узнала, а ещё желать снова пройтись подушечками по холодной спине, нащупав каждый выступающий позвонок. Намного легче внезапно перестать видеть в ней ученицу, чем прекрасную девушку. Она все равно уже никогда не сможет это сделать. Заслушанная до боли музыка врывается в пространство, заполняя всё тело. Она застревает в горле тяжёлым комом, а после и вовсе опускается куда-то на уровень груди, вызывая неприятное жжение. Вдох-выдох, ритм мелодии пульсирует в висках. Вдох-выдох, к глазам подступают горькие слезы. Вдох-выдох, доносится сдавленный смех Жени. Вдох-выдох, и она больше не может дышать. Всё внезапно покрывается белой дымкой. И она просто уходит, прячется. Люди рядом, Даня и Серёжа, по обе стороны, все прыжки растворяются в боли. Этери роняет салфетницу на пол и просто плачет горько, сильно. Женя — больше не та семнадцатилетняя малышка, что плакала и смеялась у Этери на плечах. Она в принципе больше не её. Ей 19 через пару месяцев — совсем взрослая. А, главное, счастливая. Такая, какой Тутберидзе бы хотела видеть любимую ученицу. Хоть и без неё. Конечно, они прошли мимо друг друга с одинаковыми лицами, одинаково громко кричали о своих мыслях, даже одинаково отвечали на вопросы. Но всё равно были уже совсем другими. Женя хотела стать счастливой там и стала. И Этери осталась теперь лишь воспоминанием. Если вообще — осталась…