Собрать по осколкам

Жизнь давно перестала разделяться на чёрное и белое. Каждая прожитая минута давалась в тягость, но с этим справляться было куда легче, чем с собственными мыслями, которые, казалось, настигали везде. Этери была взрослой девочкой и давно не занималась самобичеванием. Какой в этом толк, если никто не сможет помочь? Вся её боль выражалась в улыбках, смехе и счастье, настолько наиграно, что Станиславский бы выкрикнул своё «не верю» тут же. Не цепляли и вечные перешёптывания с переглядками, что так и кричали о том, что из зверя вышел тиран после ухода Жени. Всё пролетало мимо, а Тутберидзе просто ежедневно наращивала броню, состоящую из собственной гордости и злости на всех вокруг. Холодный вечер четырнадцатого сентября был особенным. Все время до ей хотелось плакать и злиться на Медведеву-предательницу, которая даже не удосужилась поздороваться на прокатах. Тогда она вдруг почувствовала, что всё ещё любит Женю, даже такую безразличную и холодную. Если бы не любила, не стала бы злиться и хотеть, чтобы даже там — за тысячи километров — Женя, хотя бы на секунду, ощутила всю ту боль, что копилась в сердце. Из-за которой Этери каждый день находила себя с бутылкой вина и глупой улыбкой сквозь горькие слезы. В тот день, почти в час ночи, ей позвонили из Самбо-70 и сказали, что предлагают снять интервью, от которого она успела отказаться раз сто. Заранее рассчитывая на отказ, на той линии явно не ожидали услышать:  — Хорошо, пусть приходят завтра часам к двенадцати. Что за интервью — Этери знала. Но ей было всё равно, потому что только так она могла достучаться до своей девочки, где-то там, за маской безразличия и счастья. Снова вопросы про уход, от которых больнее уже не становилось. Она сказала «да», только потому что ей хотелось сделать больно себе, а ещё немножко Женьке. Заставить её почувствовать хоть что-то, кроме пустоты. Хотелось показать, как ей здесь одной и какой ценой достаётся ей эта невозмутимость, когда Женя проходит мимо и смеётся не своим голосом. Диана, хоть и была самым близким человеком, все равно практически не понимала, почему матери так плохо. Почему когда кто-то упоминал в разговоре Медведеву, у Этери в глазах стояли слезы. Никто ведь не знал, что Этери и Женя не были просто тандемом «тренер и ученица». Диша, правда, появлялась дома нечасто, потому что Этери, в её состоянии, меньше всего хотелось видеть, как на глазах дочери с каждым днём всё быстрее и быстрее уходит родной человек. Как быстрее и быстрее бесконечная жизнь сменяется на секунды. Она отправляла Диану к тётям, дядям или двоюродным сестрам, просто чтобы защить её от боли и от осознания того, насколько быстро мы покидаем этот мир. Неожиданно для них всех время перестало тянуться мгновенно, как это казалось раньше. Каждый день стал борьбой со смертью, где победитель был всё очевиднее. Время все равно возьмёт своё, что бы ты ни делал и как ни сражался. И от этого Этери было невыносимо тяжело, ведь рано или поздно закончится и её ничтожное существование. За эти четыре месяца она почти забыла, что такое сон. Когда в последний раз она ходила куда-то кроме катка, квартиры и жутких пресс-конференций. С этой чёртовой Олимпиады — ни разу. Пусть горит она синим пламенем. Тогда у неё всё ещё была любимая, которая целовала и заставляла забыть на пару часов обо всех проблемах. Просто позволяла быть любимой и немножко счастливой. От пары прогулок по Корее у Этери остался только глупый шарф, который висит при входе. Женя обещала его забрать, чтобы носить не снимая, но не успела, и теперь он, как живое напоминание о всём том ужасе. Никому не нужны были медали такой ценой. Ей не нужно видеть столько слёз и горя было в глазах любимой девушки, для которой это серебро стало слишком тяжелой ношей. Алине не нужно было всего этого внимания, чувства вины и страха за подругу, которая с каждым днём оказывалось всё глубже в своём сознании. Золото всегда весит меньше. Только вот, смотря на них всех, едва ли можно было так сказать. Этери склонилась над кроватью и вытерла подступивший пот со лба мамы. Она сразу начала шевелиться: — Всё хорошо, спи, это я, — Этери Петровна сразу успокоилась и снова закрыла глаза. А внутри всё сразу перевернулось. Этери закусила губу, чтобы снова не дать себе слабину. Так хотелось отдать маме свои последние жизненные силы, но и у неё их практически не осталось. Все вокруг твердят, что надо быть очень сильным человеком, чтобы через всё это пройти с высоко поднятой головой. Этери не такая. У неё нет такой стойкости, как есть у Женьки, у неё нет такой силы духа, как есть у Алины. У неё совсем ничего нет, потому что себя она посвящает другим, а ей лишь ставят очередную подножку. Этери была бы рада остановить время, вот только время — самое непознанное в нашей жизни явление, с которым человек, у которого и без того тысячи тараканов в голове, не сможет совладать. Война без оружия — это не война.

***

 — Что вы почувствовали, когда из новостей услышали, что Евгения Медведева меняет тренера? Этери казалось, что она слышала этот вопрос уже миллион раз, но ответила на него только сегодня. Это очень странно: смотреть в камеру и врать, врать, врать.  — Ну, конечно, обидно, уходят от всех. Это нормально. Человеку хочется что-то попробовать другое для себя, и это нормально. Для меня ненормально, как человек уходит, вот и все. Найди в себе силы — это страшно, наверное, правда, но надо. Для себя самого, не для меня. Спроси Этери, знала ли она о том, что Женя уйдёт, сейчас бы она сказала честно: «Да». — Да это не выезд, Женя, это кошмар какой-то! — спорить после Олимпиады стало нормально. Спорить о неоспоримом — тоже. Все уже на тренировках привыкли к их крикам, иногда больше похожим на обычный разговор, ведь теперь Этери и Женя не разговаривали, сидя в обнимку и беседуя ни о чем, теперь их диалоги, если их таковыми можно было назвать, состояли только лишь из ругани и оскорблений. И от этого им обеим было невыносимо страшно. — Да ладно, Этери Георгиевна, ну немножко скосилась на выезде, ей вообще кататься сейчас нельзя, — Даниил снова влез не в своё дело, из-за чего на него уставились две пары испепеляющих взглядом глаз. — Ну так, может, на моё место встанешь? Если травма, пусть дома сидит, а не на тренировках отсвечивает. — Я вообще-то здесь, — перебила их очередную перепалку Женя, снова делая свой фирменный взгляд, — если вас так не устраивают все мои прыжки, может, мне вообще уже не ходить? Ну, а что? Найду себе нового тренера, он хотя бы не будет мне трепать мозги и клясться в любви по ночам, а потом забывать обо всём и ставить на кого-то другого? Кажется, в этот момент воздух стал весить тонну. Звук соприкасания льда и коньков резко прекратился. Наступила гробовая тишина, и на секунду у Этери даже пропал дар речи. — Ты что творишь, а? — уже почти шёпотом сказала Этери, понимая, что именно сейчас, возможно, когда они видятся последний раз, Женя вслух произнесла то, о чём думать было даже сложно. Оставалось только надеяться, что единственный, кто слышал всё это безобразие от начала и до конца — был Даня. С ним она хотя бы могла договориться. — Знаете, Этери Георгиевна, я так больше не могу. Даниил Маркович прав, сегодня я не в состоянии тренироваться. Извините. Эти слова ранили слишком сильно. Но кто бы мог подумать, что это будет последний их разговор? Что это будет их последний взгляд — но совсем не такой, какой хотели они обе… Он сжигал все внутренности изнутри. — 16 лет девчонке — ребенок! С олимпийской медалью, с тем, что она понимает: весь мир на нее смотрит и ждет — ну давай, девчонка, что ты теперь сделаешь? И вот это ещё, что она что-то у кого-то чего-то отобрала… да она завоевала! Я вам вообще расскажу секрет. Я считаю, что благодаря Алине Женя так хорошо откаталась на Олимпиаде, потому что она её тащила.