Часть 3
28 апреля 2020 г., 13:19
Тем временем люди за стенами Орба не сидели сложа руки. Замок казался полностью готовым к осаде: припасы подсчитаны, орудия установлены на места, а все взрослые да и не очень вассалы и крестьяне мужеского пола подняты были на стены. Лишь одно тревожило старого графа — отсутствие вестей от Гумберта Бургундского. Жерар трижды посылал гонцов в Базош, но то ли их перехватывали по дороге, то ли сам герцог колебался и тянул время. Так или иначе, ответа на призыв защитников Орба о помощи пока что не было.
Дабы не мешать занятым обороной мужчинам, а более, чтобы чем-то отвлечь себя от горестных мыслей, хозяйка замка, три её дочери и невестка собрались в одной из комнат для совместного рукоделия. Такова была старая традиция, нарушать которую не смела даже Беатрисс, хотя у неё в ту пору имелось немало других забот.
В комнате не было душно, однако воздух вокруг казался тяжёлым и плотным, точно масло, взбитое в крынке. Страшная ночная буря почти утихла, но старый сторожевой пёс всё ещё выл, надсадно и жалобно, словно предрекая беду.
— И что это Серый никак не уймётся? — Бьянка первой нарушила гнетущее молчание. — Должно быть, не избежать нам новой грозы.
— Что ж, пусть будет так, — поддержала беседу Беатрисс, — хотя бы воды для питья накопится вдоволь. Надеюсь, молнии попадут в осадные орудия и заставят наших врагов отступить.
Взглянув на дочь, мадам Гионна поджала губы, но промолчала. Все знали, что она не любила, когда женщины брались толковать о вещах, не свойственных их природе. Война и заботы о провизии, по её мнению, были делом исключительно мужского ума.
— Почему Господь сам не убьёт Брансиона? — спросила вдруг Ида, которой явно наскучило смирно сидеть на одном месте.
— Верно, дьявол ему помогает, ваша милость, — нянька торопливо утёрла ей нос платком и вновь подала упавшую на пол иголку.
— Выходит, дьявол сильнее? — будто подражая отцу, Ида недоверчиво наморщила лоб.
От изумления нянька захлопала глазами, Александрина тихонько прыснула в кулак, а мадам Гионна сердито притопнула ногой.
— Да что вы такое мелете, дочь моя? — она позволила себе повысить голос. — Сейчас же ступайте в часовню, да семь раз кряду прочтите Символ веры! Только ереси не достаёт нам в доме в столь скорбную пору.
Когда нянька, схватив Иду на руки, удалилась исполнять приказ хозяйки, в комнате вновь воцарилось напряжённое молчание. Оно уж совсем грозило затянуться, но тут голос подала пухленькая розовощёкая Александрина, которой в ту пору шёл одиннадцатый год.
— А какой наружности кавалер Брансион? — она лукаво взглянула в сторону Беатрисс. — Хорош ли он собой, молод или стар?
— Спаситель, и эта туда же! — мадам Гионна в сердцах отбросила вышивку. — Да разве же о подобных глупостях нынче надобно думать?!
Мадам Гионна и сама, наверное, не знала, отчего всё вокруг раздражало её столь сильно. С самого утра сердце графини ныло, точно предчувствуя беду. Проснувшись почти на рассвете, мадам Гионна так и не смогла сомкнуть глаз. Боль в душе её словно говорила — случилось что-то ужасное, что-то тяжкое и непоправимое.
— Полно вам сердиться, мадам, она ведь ещё ребёнок, — Бьянка с тревогой взглянула на обычно сдержанную и холодную с детьми свекровь. — Что до вашего вопроса, сестрица, говорят, Роббер де Брансион весьма недурён, да только ростом не вышел и чуть узковат в плечах. Ещё говорят, он отличный наездник и в поединках хорош.
— Однако же на турнире в Кот-д’Ор наш брат Гильом одолел его без труда, — сухо заметила Беатрисс, и щёки её заметно побледнели.
Никто в замке не говорил о том, но каждый знал — в случае поражения вторая из дочерей графа станет женой этого разбойника, хочет отец того или нет.
— Моего сына невозможно победить какому-то худородному Брансиону из Руа, — мадам Гионна гордо вскинула подбородок. — Даже решившись бросить Гильому вызов, он выставил себя на посмешище.
Возражений на её слова ожидаемо не последовало. Хотя Бьянку немало огорчала нелюбовь графини к Рено, положа руку на сердце, она не могла осуждать за то свою свекровь. Муж Бьянки хоть и был силён, как бык, а нрав имел, несмотря на фамильную вспыльчивость, скорее добродушный, большую часть дня бывал пьян, отчего и выглядел человеком глупым и никчёмным. Сама Бьянка с этим положением давно смирилась, её — фактически бесприданницу — приняли в одну из самых знатных и богатых семей Франции. Супруг был с ней ласков, за другими не волочился, а к ворчанию свёкра и недовольству свекрови она со временем привыкла.
— Батюшка обещал, что, коли научусь немецкому, выдаст меня за голштинского принца Георга, — лихо подбоченившись, сообщила Александрина, — и уж тогда знатностью не уступлю я даже нашей сестрице Жанне.
— Погодите радоваться, дочь моя, — живо осадила её мать, — жениху вашему Георгу от силы пять, кто его знает, не приберёт ли Господь его ещё до свадьбы. Гумберт же Бургундский так богат и знатен, что тягаться с ним впору одному лишь французскому королю. Если Беатрисс посчастливится стать его женой и родить сына, никто из нас по положению более не будет ей ровней. И запомните, Александрина, — графиня выразительно ткнула в дочь указательным пальцем, — женщину станут уважать лишь через её мужа и сыновей, сами же по себе мы никто — разменная монета, пока хороши и молоды, и обуза, когда краса и юность увяли навсегда. Так не теряйте же даром времени, твердите немецкие слова и молитесь ежедневно, чтобы жених ваш рос крепким и счастливо достиг брачного возраста.
Когда графиня замолчала, Александрина перестала улыбаться, бездетная Бьянка уязвлённо поджала губы, а Беатрисс, выждав паузу, спросила негромко, но твёрдо:
— А как же святые мученицы? — она подняла на мать свои ясные синие глаза. — Мужчины уважали и ценили их, многие даже шли на смерть, защищая праведниц от гонений.
— Разве не мужчины сожгли их на кострах и побивали камнями? — горячо возразила на это мадам Гионна, неспешно осенив себя крестным знамением. — Вот о чём, дитя моё, вам стоило бы помнить прежде всего.
Как видно, сочтя разговор исчерпанным, графиня торжественно поднялась и, сославшись на головную боль, отбыла к себе, оставив дочерей и невестку одних. Какое-то время все трое ещё продолжали свои занятия, но очень скоро стало понятно, что без присутствия мадам Гионны нахождение в комнате более не имело никакого смысла.
— Прошу меня простить, — Беатрисс первой поднялась с места, — день с вами, сестрицы, прошёл чудесно, но, боюсь, батюшке нужна моя помощь.
Бьянка и Александрина тут же встали и, отложив рукоделие, замерли в церемонном поклоне.
— Однако же, идти пора и мне, — выдавила натужную улыбку Бьянка.
— А я, признаться, жутко голодна, — живо кивнула обеим Александрина, — пожалуй, попрошу-ка у поварихи немного хлеба с мёдом, а то и вовсе не дотяну до ужина.
На это все трое весело рассмеялись, и напряжение в комнате как-то сразу сошло на нет. Однако в Беатрисс всё ещё чувствовалось какое-то смятение, будто она впервые была не уверена в том, как ей надлежало поступить. По-своему истолковав беспокойство золовки, Бьянка подошла и тепло взяла её за руку.
— Эта война ещё не проиграна, Беатрисс, — участливо произнесла Бьянка, — не стоит падать духом.
На мгновение Беатрисс замерла, и, как видно, не найдя подходящих слов, лишь взглянула на неё с благодарностью — возможно, впервые с тех пор, как Бьянка вошла в семью.
***
По жуткой тряске, от которой голова его словно разламывалась надвое, Этьен понял, что лежит в телеге, и что, возможно, его взяли в плен, как он и предвидел. Судя по тому, что кровь на соломе успела стать бурой, рана уже затянулась, но тошнота, то и дело подступающая к горлу, и тупая мучительная боль в затылке говорили, что Этьену крепко досталось, а значит, для задуманного им убийства могло попросту не хватить сил. Не владея более рукой, крепко привязанной к телу, Этьен попробовал приподняться, но ничего не вышло. — Изволил очнуться, заносчивый щенок? Грудной, чуть осипший голос прозвучал откуда-то сверху. Этьен с трудом перевалился на спину и, щурясь от яркого солнца, увидел над собою лицо де Марсо, ехавшего на лошади рядом с телегой. — Ваша милость… — сквозь зубы поправил его Этьен. — Вот, значит, как, — едва взглянув на него, де Марсо ехидно хмыкнул. — Да будет тебе известно, юноша, я более не служу ни дому де Вьенн, ни кому-либо ещё. — От службы сюзерену освободить рыцаря может лишь его господин или смерть, — всё ещё мучимый болью Этьен сердито свёл брови.— Даже король не может этого, но ты, свинья, видно, о воинской чести не слышал. Этьен собрался с силами и, с трудом вытянув шею, плюнул в его сторону, а после закрыл глаза, чтобы более не видеть де Марсо и не говорить с ним. Однако, вопреки ожиданиям, тот спокойно утёрся перчаткой и вдруг склонился над Этьеном так низко, как это было возможно. — Я ведь могу приказать, и тебе выпустят кишки, — де Марсо зачем-то пробежал пальцами по верёвке, туго стягивающей его тело, — или велю отсечь твою красивую, но пустую голову, а потом пошлю её в подарок старику Жерару. Кстати, твой блаженный братец вчера преставился. Соболезную столь тяжкой утрате… ваша милость. Когда, осознав услышанное, Этьен резко распахнул глаза, тонкие губы де Марсо скривились в надменной усмешке. — Поганая тварь, ты ответишь за всё, что сделал! — Этьен силился подняться снова и снова, но ни одна из попыток не увенчалась успехом. — Возможно, — теперь де Марсо был холоден и сдержан. — Только сначала старик де Вьенн ответит за свои злодеяния, а уж там — как Бог даст. Де Марсо выпрямился и, натянув поводья, заставил лошадь ускорить шаг. Ощутив вдруг сильнейшую горечь от потери брата, Этьен закричал ему вслед, всё ещё пытаясь освободиться: — Если хочешь отомстить отцу — тебе надо убить меня, потому что на Гоше всем и всегда было плевать! Если ты не трус, убивающий лишь попов, женщин и детей — перережь эту чёртову верёвку и сразись хотя бы со мной! Я единственный, кто тебе нужен! — Побить покалеченного сопляка тоже не большая честь, — обернувшись, произнёс де Марсо с безразличием. — Уж если мне придёт охота биться насмерть, то никак не с тобой. От его слов Этьен замер, смутно осознавая в них нечто тревожное. Если то был намёк на Гильома, это могло помешать его собственной мести. — Эй, де Марсо, мы же направляемся в лагерь?! Однако на громкий крик Этьена никто не отозвался. Он повторил вопрос ещё несколько раз, но ответа так и не последовало.***
Небольшой замок Шатильон, куда ближе к ночи доставили Этьена, был пожалован дедом Жерара де Вьенн отцу Роббера Брансиона за преданность и верную службу. Эта деревянная крепость находилась всего в нескольких лье от Орба, и хотя после нарушения Роббером присяги, данной своему сюзерену, замок фактически возвращался во владение Жерара, старый граф не спешил забирать его обратно. Дело было в том, что на протяжении многих лет Шатильоном владела мать Роббера — рано овдовевшая дама, разбитая параличом. В юности Сибилла де Марсо слыла одной из самых пленительных красавиц Бургундии, но несчастливый брак со стариком, тяжёлые роды и прочие горести с годами лишили её всякой привлекательности. Шатильон стал ей и убежищем, и местом заточения. Одинокая, окружённая лишь слугами женщина не принимала у себя никого, кроме брата, сына и лекаря, специально выписанного для неё из родной для них с братом Лотарингии. Однако и эти визиты были редки. Прикованная к постели и потому до крайности раздражительная, Сибилла являлась не самой приятной собеседницей. Как бы то ни было, тот вечер стал исключением из правил. В замок привезли сына Жерара де Вьенн, и хозяйке предстояло смириться с присутствием столь знатного пленника. Мадам Сибилла принуждённо кашлянула и громко крикнула звонким девичьим голосом, совершенно не вязавшимся с её без времени увядшим лицом и крайней худобой. — Позови ко мне Гаспара, Ивет, я хочу, чтобы меня поднесли к окну! Служанка, находившаяся в смежной комнате, тут же появилась с каким-то пузырьком в руках. — Ах, мадам, — пролепетала она, торопливо пряча лекарство, — вы меня так напугали, я уж было подумала, что вам снова нехорошо. Сию минуту бегу за Гаспаром, он, должно быть, на конюшне. Девушка кинулась исполнять приказ, но мадам Сибилла вдруг снова её окликнула: — Вернись! Ивет подошла к кровати, внимательно глядя на хозяйку. — Видела ли ты дворянина, которого притащил сюда мой брат? При упоминании гостя сухие тонкие губы Сибиллы заметно дрогнули. — Вы о молодом рыцаре, что его милость господин де Марсо велел запереть в сторожевой башне? — зачем-то переспросила Ивет и тут же осеклась. — А разве есть тут кто-то ещё, дурёха?! — гневно выкрикнула хозяйка, зло сверкнув огромными чёрными глазами. Ивет вздрогнула и молча покачала головой. — Так значит, он молод? — задумчиво произнесла хозяйка, словно говоря сама с собой. — Весьма молод, мадам. — Тогда, должно быть, это младший сын Жерара… — уставившись в потолок, пробормотала мадам Сибилла, а затем спросила значительно громче, переведя взгляд на служанку: — И каков же он из себя? От такого вопроса Ивет заметно смутилась, но всё же ответила робко и покорно: — Красивый, мадам. У него длинные тёмные волосы, а глаза такие синие и большие, что и взгляд оторвать нельзя. Роста он примерно среднего, жаль только, что калека. — Калека, — эхом повторила за ней хозяйка, — калека, стало быть, и вправду Этьен. Его рождения я уже не застала… Беги теперь за Гаспаром, скажи, что он мне нужен и немедля. Ивет поклонилась и поспешила исполнить приказание, а мадам Сибилла вновь до боли сжала губы, борясь с приступом бессильной ярости. Нахождение в замке отпрыска Жерара де Вьенн точно раскалённым железом жгло её душу, но пойти против воли брата мадам Сибилла не могла.***
Примерно в это же время к небольшому, но глубокому рву, окружающему массивный частокол, — единственной защите Шатильона — подъехал конный отряд, состоящий из десяти легковооружённых рыцарей. Во главе отряда на породистом пегом жеребце восседал молодой человек в начищенных до блеска латах и щегольском алом плаще, перекинутом через левое плечо. Его тёмно-каштановые волосы согласно новой французской моде волнами ниспадали почти до самых плеч, а острая рыжеватая бородка была аккуратно подстрижена. Как только всадники показались у крепостного рва, слуги мадам Сибиллы опустили перед ним откидной мост безо всякого промедления. За тяжёлыми бревенчатыми воротами уже ожидал де Марсо. — Спасибо, что так быстро, Роббер, — приветствуя племянника, де Марсо дружески хлопнул его по плечу, — твоя матушка как всегда не рада гостям, но уж единственному сыну в достойном приёме она, надеюсь, не откажет. — Как знать, — рассеянно кивнул ему Роббер де Брансион, отдавая поводья оруженосцу, — в отличие от тебя, я тут гость нечастый. Поди, дражайшая маменька уже имя моё позабыть успела. О нелюбви Роббера к собственной матери де Марсо знал давно и не особенно осуждал его за это. Сибилла и сама никогда не питала к сыну нежных чувств, считая его рождение причиной многих своих несчастий. — Что-то случилось, не так ли? — Роббер внимательно посмотрел на де Марсо снизу вверх. Из-за своего невысокого роста он вынужден был носить обувь на очень толстой подошве, но рядом с чрезвычайно рослым и плечистым дядей знаменитый Руанский дьявол всё равно выглядел коротышкой. В ответ де Марсо кивнул в сторону донжона: — Войдём внутрь и, клянусь Богом, ты обо всём узнаешь. Когда в закопчённую от факелов, пропахшую жиром обеденную залу подали большое блюдо жареных карпов — единственное, не считая ржаных лепёшек, угощение, пожалованное хозяйкой к ужину, — де Марсо уже успел изложить племяннику суть дела. Однако на новость о том, что Этьен де Вьенн пленен и находится теперь в сторожевой башне Шатильона, Роббер отреагировал весьма бурно. — Ты со своей местью, верно, совсем уже рехнулся, дядюшка?! — Роббер едва не метнул в него тяжёлой глиняной кружкой. — Забыл, кто теперь наш союзник?! Де Марсо обернулся на старого слугу, неподвижно стоявшего у двери, и жестом велел ему удалиться. Когда тот вышел, он отхлебнул кислого домашнего вина и произнёс, спокойно глядя в глаза Роббера: — Отчего же, я всё прекрасно помню. И этот кто-то в последнее время уж больно раздулся от спеси. С помощью парнишки я осажу его гордыню. Посмотрим, станет ли Гильом де Шалон и дальше полагать себя нашим господином и благодетелем, узнав, какая пташка попалась в мои силки. Едва дослушав, Роббер вскочил с места и, нагнувшись к самому его уху, зло зашипел, едва владея собой: — Я ещё раз говорю тебе, де Марсо, это чистое безумие — открыто искать ссоры с Гильомом прямо накануне осады! Всё начнётся уже на днях, а если разорвать союз меж нами пустой дракой, с кем тогда пойдём мы под стены Орба?! Двести шалонских рыцарей и костяк его старой гвардии — это тебе не наши руанские деревенщины с топорами да дубинами. Такие молодцы, как Роже де Бозон, Клод де Мен и прочие прошли через ад Палестины — вот на кого я делаю ставку в предстоящем сражении, и если ты расстроишь мне всё дело, клянусь смертью Христовой, я сам придушу тебя вот этими руками! Ярость, кипящая в тёмных глазах Роббера, ясно свидетельствовала о том, что клятвы его не были пустым звуком. Плаксивый и капризный в детстве, с самого рождения лишённый родительской заботы, он вырос жестоким и вспыльчивым. Но более всего ненавидел Роббер, если кто-то пытался встать между ним и его целями. Как бы то ни было, упрямый нрав племянника де Марсо объяснял по-своему — то была гадкая фамильная черта, перешедшая к Робберу от его настоящих отца и деда, и поделать с этим ничего уже было нельзя. — И всё это ради Салена? — в противовес гневной гримасе племянника лицо де Марсо оставалось непроницаемым. — Уверен ли ты до конца, что обещанные Гильомом земли стоят того, чтобы жениться на собственной сестре? Роббер резко выпрямился, и взгляд его из яростного сделался сосредоточенно-злым, точно у помешанного. — Дьявол свидетель — они того стоят, — произнёс он чересчур торжественно и сипло. — Да ради такого куша я бы и на тебе женился, адово пекло. — А что же твоя мать?! — наконец-то сорвавшись, прорычал де Марсо, вырастая над столом во весь свой исполинский рост. — Ты подумал, как снесёт она новый позор — ещё более тяжкий, чем тот, что едва не лишил её рассудка?! Проклятый кобель де Вьенн осквернил её тело и, тяжёлую собственным ублюдком, продал злобному дряхлому карлику за старый замок да мешок серебра, точно срамную девку! А честь её сына де Шалон старший сынок мерзавца готов купить за поганый клочок земли, со всех сторон окружённой теперь французами! Глядя на него, Роббер сильно побледнел, а зрачки его сделались узкими и блестящими, как у змеи. — О да, бедняжка Сибилла, — он сделал принуждённо-нервный жест рукой. — Верно, когда-то она была тебе хорошей сестрой. Но вопрос в том, какой она была матерью? Думаю, ты не станешь отрицать, что даже волчица заботилась бы о своем детёныше лучше, чем она обо мне — так что же ты хочешь?! Какой сыновней почтительности ждёшь?! Тот старый болван, имя которого я ношу, не оставил мне ничего — нищий замок чёрт знает где в окрестностях Руана, в Нормандии, откуда английский король Генрих вытолкал меня, как бастарда, не имеющего законных прав на наследство! Шатильон — жалкая подачка де Вьенна. Что же касается Руа, тебе ли не знать, что эту крепость построил я сам, вот этими руками, точно раб, тягая камни наравне с солдатнёй да крестьянским сбродом. Я назвал этот замок Руа в память о месте, откуда был столь позорно изгнан. Но моя мать, что сделала она, дабы облегчить хоть как-то мою участь? Любила?! Жалела?! Верила в сына хоть немного?! Никогда. Так почему бы мне в ответ не послать к дьяволу её честь и попранное достоинство? Господь свидетель, старая ведьма пожинает то, что посеяла! Закончив, Роббер резко ударил кулаком о стену с силой, которая вовсе не ожидалась в этом щуплом на вид низкорослом человеке. Всё это время де Марсо слушал племянника молча, и лицо его казалось лишённым всякого выражения. Словно для того, чтобы собраться с мыслями, Роббер сделал паузу, а потом заговорил снова, уже с меньшей горячностью: — Получив Сален, я заберу то, что и так моё по праву рождения. Что бы кто ни говорил, девица де Вьенн будет моей женой. Стара она или молода, уродлива или красива, сестра мне или нет — плевать, ибо это лишь способ восстановить справедливость. Но без поддержки Гильома де Шалон руки Беатрисс мне не видать как своих ушей. Вот почему вместо того, чтобы действовать с тобой заодно, я теперь же пойду и отпущу выродка Жерара на все четыре стороны. А ещё лучше — убью и доставлю его тело в лагерь, прямо к любящему братцу. Только прежде мне нужно знать, что он задумал. Не зря же сосунок отцепился от маменькиной юбки в такое неспокойное время. — Тебе он правды не скажет, — холодно отчеканил де Марсо, — не в вашем оно характере. Поймав его взгляд, Роббер усмехнулся и, опершись ладонями о стол, подался вперёд, точно силясь дотянуться до непроницаемого теперь лица: — Поэтому говорить с ним будешь ты, — прошептал он вкрадчиво. — Следов от побоев быть не должно, в остальном же делай что хочешь. Только учти — если он не с нами, живым ещё один де Вьенн мне не нужен. Де Марсо встал и направился к выходу. Всё время, пока он шёл через анфиладу, замерший в дверном проёме Роббер напряжённо молчал. И лишь на лестнице до де Марсо долетел его раздражённый голос. — У нас одна цель, де Марсо, и если я мерзавец и подлец, то только потому, что ты в своё время воспитал меня таким! Ты и никто другой! Однако на слова, брошенные Роббером с такой горячностью, ответа не последовало. Де Марсо покинул донжон и через весь двор широкими уверенными шагами направился к Сторожевой башне.***
Темница в Сторожевой башне была устроена особенным образом. Массивное деревянное здание имело вполне приличную высоту и одновременно выполняло сразу несколько назначений. Верхняя терраса играла роль наблюдательного пункта, куда ночами или во время войн выставляли дозорных для слежки за окрестными полями. Поскольку замок находился на возвышении, то и обзор с башни открывался самый обширный, и если к Шатильону приближался конный отряд или просто толпа бродячих разбойников, часовой тотчас замечал это и бил тревогу. Подпол башни был отведён под хранилище, однако из-за сырости многие припасы пропадали даром, потому внутри стен стоял удушливый смрад от гниющей в подвале репы и капусты. Сама же башня была пустой и внутри представляла собой нечто вроде узкого колодца, далеко вверху заканчивающегося глухим деревянным потолком. Окон не было, только высоко под самой крышей прорезаны были несколько узких бойниц, в которые и проникал солнечный свет. Там же, под потолком, имелся маленький балкон, к нему вела узкая лестница, прилегающая к внешнему краю стены. Всё было устроено так, чтобы узник не мог видеть людей, находящихся на балконе, в то время как те отлично его видели и имели возможность при желании даже задавать вопросы. Однако Этьена никто ни о чём не спрашивал. Вот уже несколько часов сидел он на грязной соломе, прислушиваясь к звукам, доносящимся из-за толстых бревенчатых стен, но до ушей его не доносилось ничего, кроме шуршания мышей да завываний ветра высоко над головой. Солдаты, что привели Этьена, хоть и развязали его верёвку и сняли повязку с глаз, так и не объяснили, в каком именно месте он теперь находится. Факел, стоящий в кадке у стены, немного освещал башню, но Этьен не узнал её и сразу же уверился, что обращаться с ним будут не как с дорогим гостем. Поначалу, оставшись один, он быстро вскочил на ноги и принялся ходить взад и вперёд, от стены к стене, судорожно размышляя, что делать. Однако очень скоро силы оставили его, и Этьен, опустившись на солому, опёрся спиной о шершавые бревна и принялся ждать неизвестно чего. Из-за часто повторяющихся приступов тошноты голода он не испытывал, а вот пить хотелось нестерпимо. Оглядевшись по сторонам и не найдя ничего, чем можно было бы утолить жажду, Этьен вновь откинулся на стену, мысленно проклиная и де Марсо, и собственную глупость. Находившаяся на потайном балконе и надежно удерживаемая в кресле крепким молодым слугой мадам Сибилла с интересом следила за каждым движением своего пленника. В её больших чёрных глазах отражался тусклый свет факела, а на тонких губах играла странная полуулыбка. — Что ты скажешь о нём, Гаспар? — произнесла она тихо, словно опасаясь, что сидевший внизу Этьен мог подслушать их разговор. — А что мне сказать, госпожа? — хмыкнул тот, почти касаясь губами уха своей хозяйки. — Обычный засранец, каких много. — Прикуси язык, деревенщина, — лицо мадам Сибиллы недовольно скривилось, — не забывай, он — сын графа, и тебе не ровня! — Уж простите за дерзость, госпожа, — тут же шепнул Гаспар и, по-хозяйски сунув руку за её корсаж, принялся мять тощую, давно опавшую грудь. — Прекрати это, — велела хозяйка всё тем же сердитым тоном, отчего Гаспар лишь усилил натиск. — Мошенник, да я велю кожу с тебя содрать. — Отчего ж не содрать, коли заслужил? — широкая ладонь Гаспара спустилась ниже. — Вы тут госпожа, вам и решать, кого казнить, а кого миловать. Мадам Сибилла закусила губу, мучительно давя в себе стон, так некстати рвущийся наружу, но в эту минуту снизу послышался громкий лязг отпирающегося замка. Заинтересованный не менее хозяйки, Гаспар оставил в покое её тело, и они вместе стали молча следить за происходящим. — Как думаешь, этот заморыш сможет сделать хотя бы что-то? — неожиданно серьёзно спросила мадам Сибилла. — Не знаю я, госпожа, — произнёс Гаспар, вновь сжав пальцами её соски, — похоже, скоро всё сами увидите. На звук открывающейся двери Этьен вскинул голову, готовый без оружия кинуться на любого, кто бы ни переступил порог. Однако вопреки его ожиданиям из-за тяжёлой, обитой железом двери появилась молоденькая крестьянская девушка с глиняным кувшином в руках. — Ты кто такая? — Этьен замер в нерешительности, явно не зная, как себя вести. Девушка показалась ему напуганной или смущённой до крайности, отчего в глубине его души шевельнулось нечто вроде жалости. — Снаружи ждёт слуга, — зачем-то предупредила она, осторожно попятившись к двери, — и если ваша милость вдруг захочет убить меня, он немедля доложит господину де Марсо. — Убить тебя?.. — Этьен попытался её успокоить: — И чем же? Ножа, как видишь, у меня при себе нет, но даже если бы и был — я же не разбойник и не сумасшедший. В ответ девушка лишь неопределённо кивнула и робко подняла на него глаза. — Надеюсь, что нет, ваша милость. От её взгляда Этьен отчего-то почувствовал неловкость, потому задал новый вопрос нарочито сухо и деловито: — Так кто послал тебя и зачем? — Благородная вдова Сибилла де Брансион — хозяйка этого замка — велела напоить вашу милость и осмотреть рану на голове. Меня зовут Ивет, — она поклонилась, — можете располагать мною всецело. Не дождавшись ответа, Ивет приблизилась и, протянув кувшин Этьену, аккуратно коснулась дрожащими пальцами его волос. — Разве ты лекарь? — от этого жеста Этьен невольно дёрнулся в сторону, едва не расплескав воду. — Я кое-что в этом смыслю… — Ивет опять протянула к нему руку. — Не позволите ли помочь вам? — Нет, я сам. Этьен отошёл к стене, едва не задев её плечом, и уже там поднёс кувшин ко рту и стал пить большими жадными глотками. — Я благодарен мадам Сибилле за воду, а теперь ступай, — наконец сказал Этьен чуть менее раздражённо. — И передай ей, что никакая иная помощь мне не нужна. Но, несмотря на приказ, Ивет не двинулась с места, а лишь еле слышно пробормотала, торопливо расшнуровывая завязки на платье: — Умоляю, ваша милость, не гоните меня так скоро. На самом деле, я много чего умею… Осознав, что она собирается делать, Этьен отвернулся к стене и крикнул, едва владея собой: — Немедленно прекрати это и убирайся! — Но я должна… В эту минуту платье Ивет, шурша, упало на солому, и Этьен, невольно обернувшись, увидел, что была она теперь полностью обнажённой. За свою жизнь ему не раз приходилось смотреть на то, как во время пирушек рыцари отца срывали одежду со срамных девиц и тут же, не отходя от стола, пользовали их самыми разными способами. Однако женское тело со всеми его изгибами и мягкими округлостями не казалось Этьену особенно привлекательным, и если другие мальчики наблюдали за происходящим с интересом, в нём подобное зрелище не вызывало ничего, кроме стыда и отвращения. Стоя под его тяжёлым взглядом, бедняжка Ивет дрожала, словно в лихорадке, но при этом совсем не пыталась прикрыться. Этьен мог беспрепятственно разглядывать её тяжёлые налитые груди, роскошные бёдра и лобок, покрытый тёмными курчавыми волосами. — Чего же он медлит? — зло прошипела мадам Сибилла, нервно кусая губы. — Неужто этот чванливый щенок посмеет отвергнуть столь щедрый дар? — Может, Ивет не в его вкусе? — шепнул Гаспар, продолжая грубо ласкать её. — И потом, у парня вроде голова пробита, в таком состоянии частенько не до баб бывает. — Вздор! — взвизгнула мадам Сибилла. — Это он делает мне назло. Назло… Чёрт же с ним, немедля разверни меня! Едва услышав приказ, Гаспар развернул кресло хозяйки и, согнувшись, замер перед ней, ожидая нового распоряжения. — Чего встал?! Посади меня ниже, болван, и спусти уже свои проклятые штаны! Ты знаешь, что нужно делать. Гаспар понимающе усмехнулся и, аккуратно переместив хозяйку на пол, усадил её спиной к стене. Сам же, торопливо приспустив штаны, встал перед нею, широко расставив ноги. — Какой же он огромный, — сладко прохрипела Сибилла, разглядывая внушительное достоинство Гаспара, напряжённо застывшее в дюйме от её лица. — Хочу почувствовать его натиск… его ярость… Давай же, жеребец, обрушь на меня всю свою мощь! — Как прикажет моя госпожа… Гаспар опёрся локтями о стену и резко подался бёдрами навстречу её губам.***
Уже подходя к Сторожевой башне, Жан де Марсо заметил носилки своей сестры, притулившиеся у ступеней, ведущих к потайной комнате темницы. Внизу лестницы стоял солдат-караульный, вооружённый лишь топором, торчавшим у него из-за пояса. Мысли и чувства, до того владевшие де Марсо, были не из приятных, потому внезапное появление в башне Сибиллы показалось ему неуместным и даже подозрительным. Что могла делать слабая, совершенно беспомощная женщина в таком неподобающем для неё месте? — Мне сейчас же нужно видеть сестру, дай дорогу, — угрюмо приказал он, поравнявшись с караульным. — Прошу простить, ваша милость, — отчеканил солдат, — впускать никого не велели. Приказ госпожи. — В таком случае, мне придётся убить тебя. Де Марсо потянулся к оружию, и, видимо, осознав всю серьезность его намерений, караульный тотчас отошёл в сторону. Одним махом преодолев сразу несколько ступеней, де Марсо торопливо поднимался, зачем-то обнажив меч. Он и сам не мог понять, откуда взялась эта странная тревога — словно то, что происходило в башне, угрожало ему или сестре. Сходное чувство испытал он много лет назад, когда обезумевший от ревности старик Брансион велел слугам сбросить Сибиллу с крепостной стены Шатильона. Тогда она чудом выжила, но навсегда осталась калекой, и вот теперь сердце де Марсо опять терзало предчувствие скорой беды. Резко распахнув дверь, он ворвался на балкон, но тут же замер, ощущая, как стремительно холодеет всё его нутро. Картина, представшая взору, казалась настолько чудовищной и омерзительной, что разум де Марсо не сразу осознал увиденное. В то, что его несчастная сестра — благородная дама на склоне лет — стала жертвой столь противоестественного соития, а унижал бедняжку её же собственный конюх, невозможно было поверить. Едва распахнулась дверь, Гаспар отскочил к перилам, но спущенные по щиколотку штаны, стоящий колом детородный орган и весь его вид сами собой говорили о том, что здесь происходило. Мадам Сибилла при появлении брата на мгновение словно окаменела от ужаса, но увидев, с какою яростью тот сжимает рукоять меча, опомнилась и прокричала высоким срывающимся голосом: — Нет, брат, не надо! Не делай этого, прошу, не убивай его! — Как ты посмел?! — прорычал де Марсо, не сводя глаз с трясущегося от ужаса Гаспара, всё также стоявшего перед ним без штанов. — Ваша… милость, это не я… пощадите… ваша милость… Лицо Гаспара сделалось красным, в глазах стояли слёзы, на лбу обильно выступил пот. Однако де Марсо, казалось, ничего уже не слышал. — Как! Ты! Посмел?! Он сделал стремительный выпад, и остриё меча, пробив грудину, вошло в сердце Гаспара почти по самую рукоятку. В ту же секунду своды Сторожевой башни огласил надсадный женский крик. — Что там происходит?! — Этьен резко вскинул голову, едва заслышав шум, а истошный вопль мадам Сибиллы заставил Ивет торопливо одеться, побледнев от страха. — Это моя госпожа. Должно быть, случилось что-то ужасное, — пролепетав это, она опрометью кинулась к дверям, на ходу шнуруя платье.***
Де Марсо быстрыми уверенными шагами шёл через двор к донжону. Он нёс на руках сестру, которая, обливаясь слезами, истошно кричала, проклиная его и себя. Однако погруженный в собственные мысли де Марсо почти её не слышал. Вместо убогого двора Шатильона перед его глазами снова пылал их замок в родной Лотарингии. Видел де Марсо и частокол с насаженными на пики головами отца, матери и старших братьев. — Да они внуки мои, ваша милость, где это видано, чтобы господские дети ходили такими чумазыми? Старая нянька тогда спасла жизнь им с Сибиллой, вымазав в золе с ног до головы. Французы не тронули их: дети были слишком малы, а нянька — слишком стара и горбата для плотских утех. — Полно, господин Жан, не стоит вам и глядеть-то туда, — он помнил, как нянька ладонью прикрыла его глаза. — Родные ваши теперь на Небе, а это всего лишь мертвецы, и ни к чему вам их разглядывать. Ещё долгое время мальчишкой он никак не мог отогнать от себя воспоминания о тех жутких головах и остекленевших глазах матери, словно глядящих на сына в ночи из самых тёмных углов, где бы он ни находился. И лишь нежный и участливый голос сестры приводил его в чувства. — Это просто темнота, Жанно, если зажечь свечу, увидишь, что вокруг нас вещи такие же, как и прежде. Просто солнце село, а завтра оно снова взойдёт, вот и всё. Тёплая маленькая ручка Сибиллы ласково гладила его по волосам, и дети засыпали, прижавшись друг к другу, словно котята в корзинке. Время, когда они с сестрой были вместе, де Марсо вспоминал, как самое счастливое в своей жизни. После была только служба, муштра, да ежедневные побои. Та же самая нянька довела несчастных сирот до Орба, чтобы, валяясь в ногах у тогдашнего графа де Вьенн, выпросить приют для детей вассала, верой и правдой служившего своему сюзерену. В итоге девятилетнего Жана определили в пажи к Жерару — единственному сыну и наследнику титула, а Сибиллу графиня Адель, всю жизнь мечтавшая о дочери, увезла к себе в Макон. Из-за того, что новый господин крайне редко бывал у своей матери, связь брата и сестры почти оборвалась, но Жан упросил Жерара де Вьенн обучить его грамоте, и всякий раз через слуг передавал сестре маленькие записки, а иногда даже получал короткие, но трогательные ответы. Сибилла писала, что живёт хорошо, и что графиня ею очень довольна. Что же касается старого графа, о нём сестра никогда не упоминала. — Твой отец был героем, Жан. Я помню Армана де Марсо под стенами Меца, поверь мне, парень, в бою этот великан один стоил десятерых. Когда-нибудь и ты таким станешь. А вот про моего-то батюшку, люди, пожалуй, такого не вспомнят. Скажут, плут, мол, был и распутник, ещё много всяких грехов ему припишут, вот так-то, брат, вот так-то. В пору их юности Жерар де Вьенн всегда говорил с де Марсо как с равным себе, хотя был он куда знатнее своего оруженосца и старше более чем на десять лет. Тогда всё время Жерара было занято войной — распри с соседями и роднёй, нападения на французов, захват и присоединение к Вьенну новых земель. Жану было всего четырнадцать, когда при осаде бургундцами Льежа, он, рослый и сильный парень, рискуя жизнью, один вынес своего тяжелораненого господина с поля битвы, когда все другие рыцари бежали прочь, побросав боевые знамена. После того случая Жерар де Вьенн хотел пожаловать ему замок Бозон и земли на правом берегу Роны, но де Марсо отказался, объяснив это тем, что не создан для хозяйства. Главной своей наградой де Марсо назвал возможность и дальше сопровождать Жерара в его походах, воевать рядом с ним, как прежде, деля на двоих еду и кров. В молодости, казалось, ничто не могло разрушить их дружбы. Де Марсо был предан хозяину всем сердцем, словно верный пёс следуя за ним всюду, беспрекословно исполняя его волю и убивая его врагов, не щадя никого. В ответ Жерар любил и ценил его более всех своих людей, вопреки обычаю рыцарей, разрешая вассалу сколь угодно долго жить в собственных замках и называть себя по имени безо всяких церемоний и титулов. — Твоя сестра Сибилла, должно быть, совсем взрослая. Если лицом и ростом эта девчонка хоть на четверть в тебя пошла, Господь свидетель, я бы на ней женился. — Что же ты не сдержал слова, пёс поганый? Не потому ли, что приданого за ней — рано увядшая красота да поруганная честь?! Де Марсо понял, что сказал это вслух. Оглядевшись, увидел он, что находился теперь в опочивальне сестры, которая всё ещё рыдала у него на руках, судорожно тряся головой и громко выкрикивая проклятья. А прямо у его ног горько плакала Ивет, на коленях умоляя отпустить её хозяйку. — Ваша милость, да опустите же скорее на постель мою госпожу, а то, не ровен час, у неё опять приступ случится! Не найдя, что ответить, де Марсо быстро сделал то, о чём его просили. Он был и зол на Сибиллу, и почему-то совершенно растерян, осознавая, что в своём чудовищном падении виновата она лишь отчасти. — Ты никогда бы не стала такой, если бы не подлец Жерар и его проклятая похоть. Кто знает, что довелось пережить тебе в дни юности, и что заставлял тебя делать этот гнусный похотник, — он ещё раз взглянул на сестру, но, мгновенно припомнив ту омерзительную картину, быстро отвернулся и зашагал к двери. — Прощай навсегда, Сибилла, но знай, что я не держу на тебя зла. — Не держишь зла?! — огрызнулась мадам Сибилла, упрямо сверкнув глазами. — Да что ты знаешь обо мне, братец?! Ты даже правде в лицо взглянуть боишься! Жерар де Вьенн — мерзавец, Жерар де Вьенн предал вашу святую дружбу?! Да со мной он был кротким, как агнец, не то что его покойник-отец! Жерар любил меня, один из всех, с кем я делила постель, единственный мужчина из многих, о-очень многих, дорогой мой Жан! — Замолчи! — лицо де Марсо вспыхнуло так, словно его только что отхлестали по щекам. — Ты, верно, помешалась, и не понимаешь, что говоришь! Наблюдавшая за господской ссорой Ивет тряслась от страха, однако успела украдкой схватить кочергу, готовая в любую минуту прийти на помощь хозяйке. — Это ты всю свою жизнь ничего не понимал! Когда я впервые пробралась в спальню старика Гильома де Вьенн, мне и четырнадцати не было. Той ночью он любил меня, а на утро я уже имела свою собственную служанку и комнату с сундуком, полным украшений и дорогих платьев! Но Гильом был слишком дряхл, чтобы меня удовлетворить, однако я без труда окрутила мужика посильнее да помоложе! — Жерара? — потрясённый услышанным де Марсо произнёс имя своего врага почти шёпотом. — Так ты соблазнила его в угоду собственной похоти? Неужто забыла, что в ту пору мы были друзьями? Что он любил меня, как собственного брата, и что без того хотел жениться на тебе?! Но, видно, распутница, что отдалась до свадьбы, была столь ему противна, что даже ваш ребёнок не толкнул Жерара под венец! Он сжал кулаки, а мадам Сибилла вся покраснела, а потом вдруг звонко расхохоталась, глядя в исполненное злости лицо брата. — Глупец! Какой же ты наивный глупец! — в то же мгновение гнев исказил её черты, а глаза сделались безумными. — Да будь это его дитя, Жерар бы нашёл способ расторгнуть помолвку с Гионной де Сален! Да-да, братец, я понятия не имею, кто отец моего ублюдка — один из рыцарей старого графа, кто-то из его пажей или Жозе, хромоногий привратник, с которым мы вытворяли такие штучки, что и не снились всем этим высокородным господам! Я женщина, Жан, слышишь меня — женщина! А это означает страсть и необузданную, невыносимую жажду любви, ласки и нежности — где мне, сироте, было искать её и у кого?! Тебя отняли силой, родители — убиты, а старая графиня только и делала, что морали мне читала да заставляла молиться с утра до ночи. Всё твердила — в девушке главное скромность и смирение, а сама нарядов имела без счёта, сладко пила и ела, одна лишь я, как монашенка, сидела на хлебе и воде! Какой же глупой я тогда была, думала, что хоть старик меня полюбит, будет со мной ласков, но нет. Откупился тряпками, да и в постели слаб оказался. А уж потом меня словно в водоворот затянуло. Не могу жить без этого, даже теперь, когда я тела своего не чувствую, по мужским крепким объятиям тоскую, по сильным рукам, по сладким ночам без сна! Словно душа моя горит — вот такая я у тебя, Жан, вот такая я! Не в силах более говорить, мадам Сибилла задохнулась слезами и вдруг завыла, словно раненая волчица, так жалобно и надрывно, что Ивет, не выдержав, подбежала и, обняв свою хозяйку, тоже горько разрыдалась. Покидая сестру, де Марсо был мрачен. Он более ничего не сказал ей на прощание, но побелевшее и словно осунувшееся от пережитых потрясений лицо полностью отражало смятение его чувств.***
Этьен сидел на соломе и, поднеся к лицу левую руку, внимательно разглядывал её в тусклом свете догорающего факела. Он смотрел на узкое смуглое запястье, исчерченную линиями ладонь и длинные пальцы, в кровь изрезанные верёвкой. Однако, как бы пристально он ни смотрел, вместо собственной руки перед глазами Этьена проплывали совсем иные картины, возникающие будто бы сами собой. Он снова увидел осенний лес и охоту на кабана, которую старая графиня Адель, его бабушка со стороны отца, устроила в честь прибытия в Макон своего брата, архиепископа Лионского. Этьен тогда только учился преследовать зверя, и Жерар де Вьенн не позволил сыну скакать наравне с опытными мужчинами, посчитав, что тот будет лишь путаться у всех под ногами. Этьен, конечно же, пришёл в ярость, отчего отец, проявив не меньше упрямства, строжайше запретил конюхам давать сыну лошадь. — Пусть его упрямая милость следует до леса пешком, если ему так угодно. Авось успеет к разделке туши. Если дело касалось детей, граф Жерар никогда особенно не церемонился в выборе выражений, но для Этьена слова отца в тот день прозвучали как вызов. Хотя все ожидали от него послушания, Этьен, ни секунды не раздумывая, вышел на дорогу и отправился к лесу значительно раньше остальных. Дорога петляла среди полей и крестьянских дворов, а впереди начал виднеться лес, казавшийся сплошной тёмной стеной на фоне ясного неба. Уже за деревней услышал Этьен гулкий топот копыт за спиной, лай собак и пронзительный звук охотничьего рожка. Он прекрасно знал, что всадники легко нагонят его, но всё равно решил упорно идти дальше, глотая за ними пыль и снося насмешки, потому что он принял решение, отступать от которого не собирался. Через минуту охотники его настигли. — С дороги! С дороги, ваша милость! Это был голос Фернана де Рамбуйе, одного из рыцарей отца. Продолжая упорно идти вперёд, Этьен не свернул к обочине, что было бы разумно, и сердце его бешено колотилось. Этьен понимал — прямо за ним во весь опор нёсся конный отряд из тридцати охотников, лошади которых могли растоптать его. Где-то оглушительно лаяли собаки, а звук рожка казался ему ангельской трубой, гремящей с разверзнувшихся небес. Страшный топот всё приближался. — Хватайся за мою руку! — встревоженный голос брата заставил Этьена резко вскинуть голову. Скачущий рядом Гильом с силой рванул его на себя, оторвав от земли, и усадил на лошадь перед собой. Через пару мгновений всадники вихрем пронеслись рядом с ними, и также стремительно скрылись из вида в густом облаке пыли. — Теперь они станут смеяться и над тобой тоже, — Этьен почувствовал вину перед братом. Он подумал, что, возможно, стоило остаться в замке, потому что и для Гильома охота закончилась, так и не начавшись. В отличие от остальных, их лошадь плелась еле-еле, но всё же это было куда быстрее, чем добираться до леса пешком. — Пусть рискнут, — Ги стянул перчатку и осторожно накрыл его руку своей широкой горячей ладонью, — смотри-ка, у тебя пальцы дрожат. Мой упрямый сумасшедший брат… Представляю, как тебе было страшно. Этьен вдруг ощутил странное волнение, возникшее не то от чрезмерной близости тел, не то от тёплого дыхания, едва уловимо щекотавшего его шею и затылок. Однако никакой неловкости, свойственной подобным моментам, он не испытывал, и даже когда Гильом, склонив голову, вдруг необыкновенно нежно коснулся губами его виска, Этьен воспринял это прикосновение как нечто естественное и потому вполне возможное между ними. — Ты прав, мне было очень страшно. — Знаю, как и то, что ты никогда не сошёл бы с этой чёртовой дороги. Голос де Марсо заставил его вздрогнуть. — Простите за вторжение в столь позднее время, ваша милость, но я пришёл, чтобы освободить вас. Этьен резко опустил руку, недоумевая, как мог не услышать лязг затвора. Показывать врагу растерянность было бы недопустимой ошибкой, поэтому Этьен поднялся и произнёс, стараясь, чтобы слова его звучали холодно и чётко: — Считаешь, что это смешно? Сначала ты приволок меня сюда, а теперь решил поиграть в рыцаря и сюзерена? Весьма странная фантазия, господин вольный наёмник. — Мне нужно кое о чём рассказать, — де Марсо подошёл и, почтительно склонив голову, встал напротив своего пленника, — тогда, возможно, намерения мои станут для вас яснее. В ответ Этьен лишь раздражённо пожал плечами. — Выбора у меня нет, так что говори, я слушаю. Де Марсо поднял глаза и, прежде чем начать, внимательно заглянул ему в лицо. — Я отдал приказ убить священника — вашего брата, и, честно говоря, ещё несколько минут назад совершенно не сожалел о содеянном. Скажу больше, если бы тогда мне представилась возможность, я не задумываясь убил бы и вашего отца, вас и всех остальных детей Жерара де Вьенн без исключения, потому что, видит Бог, был уверен, что старик заслужил и не такое. — А теперь? — Этьен почувствовал, как гнев горячей волной растекается по его жилам. — А теперь я здесь, чтобы в искупление всех своих грехов послужить вам как своему господину. Сказав это, де Марсо вдруг опустился перед ним на одно колено и, склонив голову, с почтением протянул свои ладони к его руке. — Я не приму твоего оммажа, убирайся! — в бешеном порыве Этьен выхватил его меч из ножен и с силой отшвырнул к стене. Злость и досада на самого себя, столь давно сдерживаемые, прорвались, наконец, наружу. — Сначала ты вероломно предал моего отца — человека, который даже после такого свинства не сказал о тебе ни единого дурного слова! Потом ты убил моего брата, того, что и мухи за всю жизнь не обидел, твоя сестрица подослала ко мне какую-то девку, а теперь ты падаешь на колени с просьбой стать моим вассалом! Скажи, де Марсо, неужто я так наивен с виду, что вы решили разыграть передо мной это нелепое представление?! — Моя сестра больна, — произнёс де Марсо, сосредоточенно глядя в полумрак перед собой, — хуже того, она безумна. Я же до сего дня был слепцом, но вот прозрел и хочу помочь вашей милости выбраться отсюда. Он поднял глаза и сказал твёрдо и уверенно: — Без меня вы умрёте. Сейчас, когда месть более не ослепляет мой разум, я понимаю, что Роббер намерен делать с вашим трупом в том случае, если раскроется, что вы шпион, а не перебежчик. В ответ Этьен насторожился и тут же развернулся к нему лицом. — Я просто сопровождал брата в Клюни, с чего это ты назвал меня шпионом? — Прошу прощения, ваша милость, — де Марсо изобразил что-то вроде усмешки, — уж очень вы разволновались, оказавшись в Шатильоне, а не во вражеском лагере. Любой бы на моём месте заподозрил измену или геройство. Стало быть, вы хотите убить брата, чтобы спасти Орб от осады? Не утруждайте себя ответом, я и так вижу, что это правда. А главное, не можете позволить Гильому де Шалон стать отцеубийцей и человеком, поднявшим оружие против собственной семьи и вассалов. Вам невыносимо думать, что на долгие годы имя его станет для людей чем-то вроде имени Иуды, и этот позор не искупить деньгами, и кровью уже не смыть. Вы, конечно, скажете, что я выдумщик, и это всё нелепые фантазии — я кивну в ответ, но словам не поверю. Пока де Марсо говорил, Этьен внимательно слушал его, не прерывая. А когда тот замолчал, медленно отошёл к стене и поднял меч. Однако, погружённый в свои мысли, де Марсо продолжил говорить, словно не замечая ничего вокруг себя. — Убийство из милосердия… Если бы много лет назад мне достало ума взглянуть правде в глаза, если бы у меня была хоть капля вашей решимости, Сибилла никогда не превратилась бы… — он замолчал, мучительно скривив рот, но очень скоро взял себя в руки. — Как я могу доверять тебе после всего, что ты сделал? — строгий голос Этьена нарушил ход его мыслей. Де Марсо глубоко вздохнул и ответил уже совершенно спокойно, со свойственным ему равнодушием: — Я не вижу для вас другого выхода. Придётся поверить мне, ваша милость, потому что Гильом нужен Робберу живым, по крайней мере, до женитьбы на Беатрисс. Племянник убьёт вас и скажет, что сделали это люди графа, когда вы пытались, бросив крестьян, перейти на нашу сторону. — У него ничего не выйдет, — Этьен недовольно свёл брови, — ложь слишком очевидна. В ответ де Марсо отрицательно покачал головой. — С позволения вашей милости, я бы назвал это полуправдой. Если бы не ночная резня, вы непременно оставили бы отряд, иначе зачем нужна была эта поездка? Зная о вашей прежней близости, Жерар, да и кто угодно, мог догадаться о таком повороте дела. — Почему же ты решил служить именно мне? Почему не Гильому, что было бы куда разумнее? — Потому что Гильом де Шалон — алчный и самолюбивый мерзавец, а вы, хоть и горячи сверх меры, — человек чести. Терять мне нечего: я лишён титула и земель, у меня, видите ли, нет даже замка. На склоне лет Жан де Марсо — нищий наёмник, приживал у собственного племянника. Я думал, что имею семью, но в один день потерял и сестру, и мальчика, которого обожал, как родного сына. Я давно не давал никому клятв, которых не смогу сдержать, но получилось так, что сейчас вы — единственный человек, за кого я хотел бы отдать жизнь. Повторяю — терять мне нечего, я доведу вас до лагеря или куда вам будет угодно и верну долг дому де Вьенн хотя бы отчасти. Сказав это, де Марсо снова обхватил ладонями руку Этьена, но тот более не отнимал её. — Я, Жан де Марсо, клянусь верой и правдой служить вашей милости и принимаю как моего господина и сюзерена. Клянусь относиться к вам со всем почтением, беспрекословно выполнять все ваши приказы и не возлежать с вашей женой. Клянусь также, если потребуется, не раздумывая отдать жизнь свою за вашу милость. Да будет так. Когда он закончил, заговорил Этьен: — Я, Этьен, будущий граф Вьеннский, сеньор де Ваданс, клянусь быть милостивым и справедливым сюзереном. Клянусь уважать твой дом и семью, а также быть щедрым и благодарным господином, — Этьен замолчал, но через минуту произнёс уже менее торжественно: — Мне пока нечем заплатить тебе за службу, Жан де Марсо, но я клянусь, если всё кончится миром и мы останемся живы, уговорить отца отдать за тебя мою сестру Беатрисс — наследницу Салена. Да будет так. Этьен поднял де Марсо с колен, а затем, согласно традиции, обнял и поцеловал в губы. — Каковы будут первые приказания, ваша милость? — де Марсо уважительно склонил голову. — Ночью я хочу выбраться отсюда — нужно похоронить Гоше и ехать в лагерь Гильома как можно быстрее.
