Часть 4
29 апреля 2020 г., 13:04
Примерно в это же самое время по дороге в аббатство Клюни медленно двигалась тяжёлая карета с гербами архиепископа Безансонского. Его Высокопреосвященство в сопровождении племянника следовал в замок Лурон по приглашению своего старого приятеля, аббата Клода Ле Ко, дабы обсудить с ним резкое ухудшение здоровья Папы и кандидатуры возможных его преемников. Спереди и сзади карету конвоировал отряд вооружённых до зубов рыцарей-бенедиктинцев. Внезапно до задремавшего в дороге Теодерика донеслись женские крики и грубая солдатская брань — совершенно непривычные для его ушей звуки. Открыв глаза, Его Высокопреосвященство обернулся к Франсуа де Вержи, спокойно читавшему житие святой Анны, и спросил высоким, далеко ещё не старческим голосом:
— Что там происходит, сын мой, вы слышите эти вопли?
Взгляд Теодерика пробежал по худому лицу племянника, изрядно обезображенному оспой. Франсуа поднял глаза от страницы и, постучав два раза по стенке кареты, велел кучеру остановиться.
— Сей момент узнаем, Ваше Высокопреосвященство.
Когда де Вержи оставил его одного, Теодерик Безансонский ощутил смутную тревогу. Вот уже несколько дней архиепископа терзало предчувствие скорой беды, но Его Высокопреосвященство молитвами отгонял дурные мысли, убеждённый, что Господь в своём бесконечном милосердии ниспосылает человеку лишь те испытания, которые, в конечном итоге, пойдут ему во благо. Ходили слухи, что в Бургундию вернулся Гильом де Вьенн, что он собирает армию, дабы идти против родного отца, и хорошо разбирающийся в людях Теодерик в глубине души считал такое развитие событий вполне вероятным. Но сейчас, размышляя о Гильоме, архиепископ вдруг отчётливо увидел лицо своего любимого племянника Гоше — его лучистые глаза и не по возрасту детскую, всегда чуть смущённую улыбку. По непонятной причине сердце Теодерика сжалось от боли. Он судорожно схватился за чётки, собираясь прочесть молитву, но тут дверца кареты распахнулась, и в образовавшемся проёме появилась фигура Франсуа де Вержи, мрачный вид которого только усилил его безотчётный страх.
— Что с ним? — пролепетал Теодерик, бледнея на глазах, как полотно. — Что с моим мальчиком?
В ту же секунду жемчужные чётки выскользнули у него из рук и, рассыпавшись, со стуком запрыгали по полу кареты. Де Вержи, казалось, был поражён, но, собравшись с духом, низко склонил голову и произнёс тихо и торжественно:
— Мужайтесь, Ваше Высокопреосвященство, ваш возлюбленный племянник и мой добрый кузен Гоше де Вьенн преставился третьего дня — он был убит солдатами разбойника Брансиона и нового хозяина Шалона — вашего старшего племянника. Помилуйте меня за эту новость.
— Мы должны немедля вступить в бой с армией Каина! Господь свидетель, я слишком долго не хотел верить своему сердцу, но теперь отступать нельзя, — Теодерик ещё больше побледнел, но глаза его пылали неподдельной яростью, — да-да, надо поспешить на помощь к моему брату Жерару, пока ещё не поздно, Франсуа, пока не поздно!
— Всецело повинуюсь, Ваше Высокопреосвященство, только прикажите, — де Вержи покорно склонил голову и прижал к сердцу правую руку, однако его спокойному тону словно недоставало решимости.
— Сейчас мы разделимся, Франсуа. Я с самой малой охраной поеду в Орб предупредить брата Жерара о том, что воинство Христово станет ему опорой. Дороги к замку теперь перекрыты, но кто из этих проклятых лотарингцев посмеет напасть на самого архиепископа? Обратно меня, разумеется, не выпустят, но мне того и не нужно. Я скажу брату, что, если будет на то воля Божья, объединив усилия, мы одолеем разбойника с двух флангов.
Де Вержи кивнул в знак согласия, но всё же заметил, слегка понизив голос:
— План прекрасен, Ваше Высокопреосвященство, однако смею напомнить об указе Папы, запрещающем воинству Христа принимать участие в распрях между феодалами, не имеющих прямого отношения к делам святой церкви. Аббат Майоль, симпатизирующий Брансиону, может подать жалобу в Рим, и тогда…
— И тогда я скажу, что был убит лучший из лучших наших братьев! — гневно перебил его архиепископ, ударяя кулаком о собственное колено. — Предстоящая битва — это месть за брата нашего Гоше де Вьенна, принявшего, как мне теперь видится, мученическую смерть от врагов своих! Это ли не повод святой церкви вмешаться?!
На его слова племянник вновь отвесил поклон и произнёс тихо и почтительно:
— Вы как всегда правы, Ваше Высокопреосвященство, а мне вновь недостало вашей мудрости. Отдам приказ брату Августину выступать немедленно.
— Да, поспеши, дитя моё, — Теодерик торопливо осенил его крестным знамением, подставляя руку для поцелуя. — Со мной останутся только брат Роже и его племянник, всё время забываю имя этого юноши.
— Бонифас, Ваше Высокопреосвященство.
— Ах да, брат Бонифас. Этих двоих будет вполне довольно. Благослови тебя Бог, Франсуа, и береги себя!
Поцеловав руку архиепископа, Франсуа де Вержи с мрачным видом направился в сторону командира рыцарского отряда. Задания вроде этого были ему, человеку, совершенно непривычному к военному делу, вовсе не по душе, но перечить старику означало бы лишь навлечь на себя его гнев, что не входило в планы будущего кардинала. Если кто и мог устроить его дела в Риме, так это только архиепископ, и теперь, накануне назначения нового Папы, случай для Франсуа был самый подходящий.
— Брат Августин, — обратился де Вержи к высокому плечистому рыцарю, гладко выбритому и коротко стриженному на старый манер, — мы получили приказ выступить под стены замка Орб. Сейчас он окружён со всех сторон войсками Брансиона и нового шалонского наследника Гильома — наша задача дождаться подкрепления и разбить лагерь неприятеля. Пока что будем внезапно нападать на мелкие отряды врага, потому что числом мы значительно меньше. Позже нас поддержат рыцари графа де Вьенн. Ударив одновременно, мы сможем одержать победу, избежав осады.
Выслушав приказ, брат Августин внимательно посмотрел на де Вержи и произнёс, тяжело влезая на лошадь:
— Внезапность? Каким это образом мы сможем напасть внезапно, если все дороги туда перекрыты? Выступаем сейчас, коли приказано, а там уж как Бог даст.
— Братья Роже и Бонифас остаются для охраны Его Высокопреосвященства.
Августин кивнул и вдруг спросил, переводя взгляд на руки де Вержи, белые и гладкие, точно у девушки.
— Случалось вам когда-нибудь держать меч, брат Франсуа?
Де Вержи недовольно поджал губы, но ответил, горделиво вскинув голову:
— Не особенно часто, но доводилось.
— Тогда всё в порядке, — брат Августин пришпорил лошадь, — по крайней мере, своих не покалечите, да и себя заодно.
***
Поздно ночью Жан де Марсо во главе небольшого отряда покинул замок Шатильон. С сестрой он более не виделся, а вот с племянником имел долгий напряжённый разговор. Убедив Брансиона в том, что Этьен действительно перебежчик, желающий принять сторону опального брата, и что с его убийством стоит повременить, он получил указание забрать пленника из замка и сопроводить в лагерь под стенами Орба. Так как Роббер по-прежнему не особенно доверял Этьену, решено было везти его связанным, как и прежде. Перед дорогой Этьена пытались покормить — Иветт принесла остатки пирога с ревенем и полкувшина домашней браги, но он отказался, сославшись на тошноту. Как только отряд выехал на лесную дорогу, де Марсо дал команду устроить привал, а все трое его оруженосцев под началом Ружмона взяли лопаты и вскоре скрылись за деревьями. — Твои люди нашли священника, де Марсо? — Этьен спустился с телеги и, быстро оглядевшись, посмотрел в сторону леса. Вопреки приказу Брансиона, он не был связан, поэтому мог свободно передвигаться без посторонней помощи. — Ружмон притащил откуда-то странствующего монаха, — де Марсо кивнул в сторону повозки с телом Гоше, возле которой уже что-то торопливо бормотал сухой скрюченный старик в рясе такой ветхой, что она, казалось, разваливалась прямо на глазах. — Боюсь, никого другого мы не сыщем, ваша милость. — Хорошо, пойду к нему, — Этьен решительно развернулся в направлении повозки. — Хочу взглянуть на тело и обсудить со стариком некоторые детали похорон. Но не успел он сделать и шагу, как де Марсо остановил его, преградив дорогу с самым учтивым поклоном, на какой только был способен. — Прошу прощения, ваша милость, я должен предупредить… — он сделал паузу, словно подбирая верные слова. — Возможно, оттого, что брат ваш пробыл на жаре довольно долго, или ещё почему, тело раздулось и стало сильно смердеть. Чтобы перебить запах, я велел солдатам обложить его солью и свежей рыбой, но толку оказалось мало. Не думаю, что вам стоит смотреть на это. В ответ Этьен окинул его внимательным взглядом и произнёс холодно и спокойно: — Я же не девица, де Марсо, чтобы падать без чувств от дурного запаха. Уж поверь, по дороге на Лурдон я повидал достаточно трупов разной степени разложения. Де Марсо отступил, а Этьен вдруг отвёл взгляд и попросил совсем уже другим тоном: — Пошли кого-нибудь собрать полевых цветов. Таких голубых, невзрачных — тех, что сорной травой растут на пшеничном поле. Брат говорил, что любил их. По обычаю нашей семьи я вложу цветы в его руки, а женщины, если бы они здесь были, сплели бы брату прощальный венок. Правда, так хоронят только рыцарей, и я не уверен, можно ли класть цветы в гроб священника. Должно быть, монах об этом знает. Этьен почувствовал, как неизвестно откуда взявшийся комок подкатил к горлу, а глаза защипало, словно от дыма или слишком яркого света. — Любить цветы не грех, ваша милость, — де Марсо осторожно коснулся рукой его плеча. — Гоше де Вьенн ушёл из жизни достойно, почти как святой, и хоть я, его враг, был тому причиной — отвага этого человека заслуживает уважения. Не думаю, что Господь отринет лучшего из своих служителей из-за букетика васильков, что вы вложите в его руки. На эти слова Этьен ничего не ответил, предпочтя удалиться как можно быстрее***
После того, как наспех сколоченный гроб с телом Гоше опустился в яму, вырытую людьми де Марсо, а скрюченный монах принялся торопливо бормотать молитвы, Этьен подошёл к нему и спросил, стараясь не смотреть в сторону солдат, с явно скучающим видом толпившихся на краю могилы. — Не знаете ли вы каких-нибудь гимнов, святой отец? Покойный любил их при жизни. — Как не знать, ваша милость? — старик поднял на него воспалённые глаза, почти белые, точно выцветшие от времени. — Libera, Dies Irae — он подойдёт и для скорби, и для устрашения маловерующих… — Нет, — перебил его Этьен, — не нужно устрашения, мне бы хотелось чего-то печального и простого. Монах неуверенно кашлянул, словно хотел оттянуть время, но сердитый взгляд заставил его говорить: — Я понимаю, господин, у вас большое горе… однако… — Делайте то, за что вам платят, — велел Этьен сухо. Монах послушно склонил голову и, облизав сухие губы, затянул протяжный пасхальный хорал, который многие подхватили. Пока продолжалось пение, Ружмон и ещё пара солдат взялись за лопаты и принялись неспешно закапывать гроб. Наблюдая за тем, как тяжёлые комья земли забрасывают в могилу, Этьен вдруг сам не зная почему обернулся к де Марсо, стоявшему неподалёку отдельно от всех. Их глаза встретились. С минуту оба молча смотрели друг на друга, затем де Марсо словно нехотя опустил голову и, развернувшись, стремительно зашагал прочь из леса, в направлении телег и лошадей. Видя это, Этьен нахмурился, однако не отводил взгляда до тех пор, пока высокая широкоплечая фигура окончательно не скрылась за деревьями. Оказавшись на дороге, Жан де Марсо остановился возле одиноко стоящей телеги, той самой, на которой ещё час назад лежало тело. Лошадей отвязали, и теперь телега просто стояла там, брошенная на лесной обочине. Не сводя глаз с грязного полотняного навеса, он медленно обошел её кругом, а затем вдруг крепко ухватился за заднюю ось и в порыве необъяснимой ярости резко опрокинул набок. Тухлая рыба и солома, пропитавшаяся вонью, с гадким хлюпающим звуком вывалились на землю, тут же наполнив воздух удушливым смрадом. Де Марсо резко отпрянул, зажав нос рукавом, затем вновь приблизился и несколько раз сильно ударил ногой по днищу. После он, изрыгая проклятия, удалился к месту привала.***
Когда все погребальные церемонии были завершены, Этьен отпустил монаха, выдав ему несколько мелких серебряных монет. Пока они прощались, де Марсо выставил вдоль дороги часовых и, велев своим людям устраиваться на ночлег, занял место у караульного костра. Этьен застал его за работой: де Марсо сидел прямо на земле и, разложив перед собой латы и оружие, сосредоточенно осматривал их, то начищая затупившийся клинок, то приводя в порядок кожаные ремни, стягивающие доспех. — Я спущусь к воде, смою кровь, — обратился к нему Этьен, кивнув в сторону поля, за которым в ивовых зарослях пряталась сонная речушка без названия. Де Марсо поднял голову и, едва взглянув на него, произнёс, проверяя на прочность крепёж нагрудника: — Может, вашей милости стоит взять с собой кого-то для охраны? Этьен отвернулся и, словно силясь разглядеть что-то в полумраке за ржаным полем, сказал, слегка склонив голову набок: — Может тебе стоит прекратить считать меня беспомощным? — Я этого не сказал, — де Марсо пожал плечами, не прерывая своего занятия. — Но подумал, верно? — Этьен хмыкнул и добавил, довольно похоже изображая его акцент: — Не утруждай себя ответом, я и так знаю, что это правда. Когда он развернулся, чтобы уйти, де Марсо поднялся, опершись на свой тяжёлый меч. — Хорошо, что нам по пути. Я всё равно хотел заточить остриё, а для этого нужны вода и песок. Вы ведь не станете возражать? Этьен кисло улыбнулся, но не сказал ни слова. Пока они шли через поле, де Марсо, который держался далеко позади, внимательно наблюдал за тёмным, едва различимым силуэтом, мелькающим среди спелых ржаных колосьев. Луна, проглядывающая сквозь тяжёлые грозовые тучи, слабо освещала узкую спину и длинные чёрные волосы, свалявшиеся теперь, словно пакля, от грязи и запекшейся крови. Когда очертания ив, серых и мрачных в ночи, были уже совсем близко, де Марсо прибавил шагу, однако сумел нагнать Этьена лишь у самой кромки воды. Словно не замечая его присутствия, тот сел на песок и стал сосредоточенно стягивать с себя обувь единственной левой рукой. Поглядев на него, де Марсо усмехнулся и, опустившись на первую попавшуюся корягу, принялся неспешно затачивать меч, вполглаза следя за тем, как Этьен упрямо боролся с дорогими сапогами из мягкой телячьей кожи, слишком узкими и явно подходящими более для чинного рыцарского турнира, чем для военного похода. — Скажите, если вам всё же понадобится помощь… — де Марсо сделал паузу и, подумав, добавил: — С одеждой. Я теперь состою при вас кем-то вроде лакея, а значит, одевать и раздевать вашу милость — одна из моих обязанностей. На его замечание Этьен даже не обернулся, однако не прошло и двух минут, как оба его сапога уже валялись на берегу. Заметив это, Жан де Марсо слегка приподнял бровь и, плюнув на клинок, стал с удвоенным усилием тереть его травой. Всё также молча Этьен резко дёрнул за шнуровку дублета, а после, скинув камизу, ловко выскользнул из штанов, которые буквально свалились к его ногам. — Я же сказал — помощь мне не нужна, — он нагнулся и, подобрав одежду, швырнул её де Марсо. — Хотя можешь заняться стиркой — полагаю, лакеям к такому не привыкать. — Это приказ? — тонкие губы де Марсо вновь растянулись в усмешке. — Нет. Этьен быстро пошёл к воде. Глядя ему вслед, де Марсо снял кольчугу и, скинув грубую льняную камизу, аккуратно разложил на песке вещи Этьена. Ворот рубахи и дуплет были пропитаны кровью. То, что пятна давно засохли, делало ткань грубой, она стояла колом и, должно быть, причиняла не привыкшему к войне сыну графа вполне ощутимые неудобства. Де Марсо взял камень и попробовал размять огрубевшую ткань. Затем он пошёл к реке, чтобы в холодной воде избавиться от черноты на воротнике и жилете. — Тебе не стоило этого делать, — небрежно бросил Этьен, возвращаясь на берег после купания. Вода ручьями стекала с его волос, а обнажённое тело в свете луны казалось блестящим и гладким, как у русалки или другой нечисти, обитающей в водоёмах. — Вашей милости лучше идти в лагерь. Там на коряге я оставил свою камизу, — де Марсо кивнул в сторону берега, — не бог весть что, но уж не побрезгуйте. — Отлично, я беру её, — хмыкнул Этьен, окинув его придирчивым взглядом, — если подол достанет до земли, в темноте сойду за призрака. Де Марсо невольно улыбнулся — он и вправду был куда крупнее Этьена, однако в росте разница была не так уж велика. — Мы выдвигаемся рано утром, думаю, стоит хоть немного отдохнуть. Если начистоту, я уже и не помню, когда вы спали в последний раз. Этьен молча отвёл взгляд и пошёл на берег. Когда де Марсо вернулся с отжатым бельём в руках, то обнаружил, что Этьен сидит на песке, обхватив рукою колени. Льняная рубаха казалась на нём просто огромной, хотя Этьена это, похоже, совсем не смущало. Губы его по-прежнему дрожали, с тяжёлых слипшихся волос стекали капли воды, но в лице Этьена произошла какая-то перемена, и де Марсо сразу обратил на это внимание. — Надо же, вы всё ещё здесь? — он тяжело опустился на корягу, поднимая отложенный меч. — Выходит, там у реки я разговаривал с русалкой. — И ты в них веришь? Этьен поднял глаза, а де Марсо, пожав плечами, вновь занялся заточкой лезвия. — Верил, ваша милость, — он взял самый большой булыжник, — когда мне шесть было… Они замолчали, и чем дальше затягивалась пауза, тем более неловкой она становилась. Пока де Марсо трудился над мечом, Этьен, сидя до неприличия близко, внимательно его рассматривал. Он ничего не делал и не говорил, но взгляд больших синих глаз, казалось, отражал его намерения лучше всяких слов. — У тебя красивые руки, — наконец выдавил из себя Этьен, продолжая смотреть на де Марсо, губы которого заметно поджались. — А у вас красиво и лицо, и молодое тело, но, боюсь, ваша милость, нам не стоит продолжать этот разговор. Он одним махом воткнул меч в землю и принялся сердито стряхивать песок с живота и ладоней. — У тебя есть женщина? — спокойно спросил Этьен. — Были, — несмотря на раздражение, де Марсо невольно отметил, что последней женщиной, с которой он имел дело, была тощая шлюха из придорожной таверны, даже имени которой он не удосужился узнать. — Много? — Не то чтобы особенно. Де Марсо поднялся и, играя желваками, решительно направился в сторону лагеря, но вскочивший на ноги Этьен тут же преградил ему путь. — А сколько их было у меня, как ты думаешь? Теперь они стояли друг напротив друга, точно перед поединком. — Ни одной не было, — поняв, что ответа не последует, Этьен дал его сам. — Полагаю, причину ты знаешь. Завтра я, скорее всего, умру, и вот теперь… — Дьявол, так мне найти для вас женщину?! — грубо перебил де Марсо. Казалось, он был готов без колебания свернуть тонкую шею самоуверенного щенка, но за всей его яростью угадывалось смущение, которое Этьен ощущал почти физически. В походах и на войне между мужчинами чего только не бывало... Этьен знал об этом, равно как и о своей красоте, однако он никогда ранее не пользовался ею настолько грубо и откровенно. — Нет. — Этьен осторожно дотронулся рукой до заросшего жёсткой щетиной лица и, чуть привстав на носках, прошептал, почти касаясь губами его плотно сомкнутого рта: — Никого искать не надо. Прижавшись щекой к его руке, де Марсо закрыл глаза и стал говорить быстро и сбивчиво, более не скрывая волнения: — Мне почти сорок лет, я вдвое старше вас, и наше положение таково, что… — Значит, нет? — Этьен подался вперёд, и широкая льняная камиза точно сама собой сползла с его плеч. Большие горячие ладони тут же крепко обхватили его тело. — Доверься мне, — оглушённый стуком собственного сердца Этьен опустил глаза и резко потянул за завязки его пояса, — всё будет хорошо, тебе и делать-то ничего не придётся… Сразу за тем последовал поцелуй, такой долгий и жадный, что у обоих перехватило дыхание. Прервав его, Этьен машинально облизал припухшие губы и, обхватив основание твёрдого члена де Марсо, быстро опустился на колени. Зная, что произойдёт дальше, тот закрыл глаза и, запрокинув голову назад, запустил пальцы в копну чёрных, всё ещё влажных волос Этьена с нежностью, которая совсем не вязалась ни с суровым обликом, ни с тяжёлым характером этого человека. Когда губы Этьена коснулись его плоти, де Марсо тихо ругнулся и мягко подался бёдрами навстречу. Несколько первых толчков подарили Этьену почти забытое наслаждение. Ему безотчётно нравилось ощущение силы, исходившее от крепкого мужского тела, и ласковые прикосновения грубых рук, привыкших более к оружию или тяжёлой работе. — Нет, погоди! — де Марсо вдруг резко отстранился. — В чём дело, тебе неприятно? — Этьен поднял на него глаза, совершенно не понимая, что происходит. — Приятно, в том-то всё и дело! — Он раздражённо отпихнул Этьена, и тот упал на песок. — Хотите привязать меня к себе, вертеть мною, как вам вздумается? Что ж, этот способ, без сомнения, хорош, а главное — давно проверен! Сначала Сибилла, обесчещенная ещё ребёнком, потом мой племянник, ради пустых посулов вашего братца готовый собственную сестру обрюхатить, теперь настал мой черёд? Весь ваш поганый род пропитан мерзостью и грехом, я думал, вы другой, но ошибся. Вы такой же де Вьенн, если не худший из всех! — Думаешь, я не видел, как ты на меня пялился тогда у повозки или в проклятом замке твоей чокнутой сестрицы?! — вскочив на ноги, выпалил Этьен. — Скажи, она тебе нравилась, моя мать?! Услышав вопрос, де Марсо стиснул зубы и сжал кулаки. Было видно, что он мог сорваться в любую секунду. Сейчас его гнева, казалось, хватило бы на то, чтобы несколько раз подряд убить Этьена самыми разными способами. — Лучше закройте рот, пока я, в нарушении присяги, не утопил вас в реке, как паршивую собаку. Де Марсо поднял свой меч и, сунув в ножны за поясом, торопливо зашагал прочь, в ярости ломая кусты и ивовые ветки. — Я только и хотел сделать приятное нам обоим! Считал, что ты и сам этого хочешь. Даже если дело в матери — мне всё равно! — громко прокричал ему вслед Этьен. — Когда я предложил себя, ты мог отказаться, но не сделал этого, а теперь скулишь о какой-то там чести, которую я замарал! Ты просто жалок, де Марсо, так убирайся же к чёрту, я освобождаю тебя от всяких клятв! — Да, иди один и просто сдохни, — на ходу выругался де Марсо себе под нос. — Упрямый избалованный паршивец, который ни черта не смыслит в жизни! Когда его фигура окончательно скрылась в темноте, Этьен сел на песок и, натянув штаны, стал с трудом надевать всё ещё мокрую камизу. Он знал, рано или поздно придётся возвращаться в лагерь хотя бы затем, чтобы забрать меч и дорожную сумку с припасами, но идти туда ему совсем не хотелось. Рубаха оказалась омерзительно холодной, липла к телу и воняла тиной, но всё же это было лучше, чем снова взять камизу де Марсо, оставленную им на песке. Подумав о нём, Этьен обернулся и невольно посмотрел в сторону поля, однако кроме непроглядной черноты и деревьев там ничего не было.***
— Может быть, уже пора, брат Аполлинер? — невысокий, совсем молодой бенедиктинец осторожно коснулся плеча своего товарища. — Великан ушёл, а у парня даже ножа нет при себе. И потом, он калека, так что опасаться нечего. Стоя в ивовых зарослях, рыцари-монахи были совершенно невидимы для Этьена, хотя сами наблюдали за ним довольно давно. Второй бенедиктинец оказался человеком средних лет, его худое гладковыбритое лицо было обезображено широкой вмятиной от палицы. Правая скула монаха была обычной, а вот левая, раздробленная ударом, выглядела пугающе, словно у какого-нибудь тролля или площадного уродца. — Да, здоровяк ушёл, но далеко ли? А что, если его милость крик поднимет, и все эти нечестивцы с большой дороги сбегутся на его зов? Брат Августин приказал взять одного осведомлённого человека, а не войну развязывать. — А если он уйдёт? — снова спросил молодой тревожным шёпотом. — Мы не знаем, как долго он будет там сидеть. И ещё одно, брат Аполлинер — вы назвали парнишку «его милость», почему? — Потому что сапоги у него уж больно хороши для простолюдина, держится гордо, осанка точно у короля, да и тот вояка во время ссоры его не тронул — выходит, человек он знатный и имеет вес, — разглядывая силуэт у реки, брат Аполлинер хитро прищурился. — Никуда он от нас не денется, брат Ноэль. Коли хотел бы уйти — уже ушёл бы за тем долговязым. Однако твоя правда, до рассвета надо бы доставить его брату-командующему. Ступай за мной, да только тихо как мышь. Он выхватил из-за пояса короткий широкий меч и, сделав знак товарищу, беззвучно пошёл к берегу реки. Брат Ноэль последовал за ним, натянув тетиву лука. Поскольку Этьен сидел лицом к воде, он не мог видеть монахов, но хруст сухой ветки, случайно попавшей под ногу одному из бенедиктинцев, скоро выдал их присутствие. — Я думал, ты не из тех, кто возвращается, — сказав это, Этьен лениво повернул голову, но тут же отпрянул, инстинктивно хватаясь за то место на поясе, где должен был находиться меч. — Значит, моя шутка удалась, — брат Аполлинер изобразил на лице подобие улыбки, — вставайте и следуйте за нами, и, во имя Христа, не нужно поднимать крик, а то наши братья вынуждены будут перебить всю ту жалкую шайку у дороги, а брату-командующему очень бы не хотелось тратить на это время. — Вы бенедиктинцы? — Этьен вскочил на ноги, пытаясь придумать хоть какой-то выход из положения. — Что нужно от меня воинству Христову? Я Этьен де Вьенн, младший сын графа Жерара, предупреждаю вас, святые отцы, моё похищение очень не понравится архиепископу Безансона. В то время, как он говорил, старший из монахов внимательно слушал, а брат Ноэль, опустив лук, быстро разматывал верёвку, осторожно обходя Этьена с правой стороны. Но даже чётко осознавая его намерения, Этьен не шевелился, потому что оказаться спиной к старшему, на его взгляд, было бы куда опаснее. — Прошу меня простить, ваша милость, — наконец отозвался брат Аполлинер, надвигаясь на него всё с той же фальшивой улыбкой, — но, похоже, именно вы-то нам и нужны. Этьен сорвался с места и бросился в направлении ржаного поля. Оба монаха кинулись в погоню, но Этьен был без лат, потому двигался значительно легче, кроме того, он с детства хорошо бегал, и если сам того не желал, догнать его было весьма непросто. Когда высокие силуэты колосьев были уже рядом, и Этьену оставалось лишь затеряться там, среди спелой ржи, у самой кромки поля кто-то подставил ему подножку, отчего Этьен со всего маху полетел на землю лицом вниз. — А ну стоять, бесовское отродье! — высокий короткостриженый рыцарь, вооружённый двуручным мечом, грубо впечатал его ногой в пыль. — Если не хочешь, чтобы я переломал тебе кости на ногах, советую вести себя смирно. — Что вам от меня нужно?! — от сумасшедшего бега Этьен тяжело дышал, но совершенно не чувствовал усталости. — Со временем узнаешь, — рыцарь крепко ударил его ногой по рёбрам, отчего Этьен глухо застонал, подтянув к животу колени. — Что бы мы делали без вас, брат Августин? — запыхавшись, пролепетал брат Аполлинер. — Бегун из меня прескверный, да и от молодой прыти брата Ноэля большого толку, похоже, нет. — Свяжите его, воткните кляп, да набросьте мешок на голову, я сам оттащу паршивца к переправе. Если он дворянин не только с виду, кто-то может его хватиться. Возвращаться будете берегом по одному, так безопаснее. В то время как монахи, ругаясь и усердно пыхтя, обвязывали Этьена верёвкой, он почти не сопротивлялся, понимая, что это только больше разозлит похитителей. Однако перед тем, как брат Ноэль вставил кляп, Этьен вновь обратился к брату Августину: — Вы совершаете ошибку, святой отец. Я не тот человек, что вам нужен. На это рыцарь ничего не ответил, он лишь огляделся по сторонам и, заложив за спину свой огромный меч, с невозмутимым видом скрестил руки на груди.***
Жан де Марсо быстро миновал пролесок и остановился посреди поля, сам не зная, почему. Перед его внутренним взором стояла всё та же омерзительная картина: беспомощная, прижатая к стене Сибилла и молодой конюх, грубо имеющий её в рот. Де Марсо убил того парня, посчитав увиденное непростительным грехом, так что же произошло с ним самим? Как он, человек чести, мог опуститься до такого свинства, как мужеложество? Неужели Этьен прав, и образ молодой жены Жерара де Вьенна влечёт его столь сильно, что он готов даже вступить в мерзкую содомитскую связь с её сыном? Все эти вопросы, хлёсткие и безжалостные, как удары кнута, гулким набатом звенели у него в ушах. Да, в своё время Гионна де Сален была красивой и пленительной женщиной, но совершенно недосягаемой для него по многим причинам, первая и главная из которых — замужество с Жераром. Если непристойные фантазии с участием молодой госпожи и посещали де Марсо, он тут же гнал их от себя, всякий раз борясь с искушением. И хоть теперь графиня де Вьенн давно уже не та, что прежде, желания, запертые глубоко внутри, сыграли с ним весьма злую шутку. — Чёрт бы побрал всю их семейку, — кулаки де Марсо сжались точно сами собой. Он хотел продолжить путь в лагерь, но вдруг заметил между деревьев какое-то движение. Сначала де Марсо подумал, что это Этьен, но приглядевшись, увидел двух незнакомцев и одинокую фигуру мечника, как видно, ожидающего их у дороги. Разглядеть хоть что-то в тёмных зарослях было невозможно, а вот рыцаря он видел намного лучше. Судя по виду и облачению, это был монах-бенедиктинец. Опасаясь быть замеченным, де Марсо опустился на землю и пополз обратно к пролеску.***
Выехав из Шатильона, Роббер де Брансион вместе со своим отрядом сразу отправился на север, где находился Орб. Чтобы взять замок по всем правилам, ему как предводителю нападавших надлежало отправить к оборонявшимся парламентёров — нескольких или всего одного рыцаря, знакомого с хозяином либо с кем-то из его вассалов. Сам Роббер поехать не мог — слишком уж велик был бы соблазн у людей графа изрубить его на куски ещё до начала переговоров. Однако горячее желание посетить Орб самолично никак не давало Робберу покоя. Дело было в Беатрисс, а именно в его дерзком намерении говорить с ней лично, дабы попытаться завоевать благосклонность будущей невесты. Молодые люди виделись лишь однажды, на рыцарском турнире в Кот-д’Ор, устроенном в честь годовщины победы над французами Гумберта Бургундского. Хотя удача отвернулась в тот день от Роббера, а вся слава досталась Гильому де Вьенну, многие хвалили проигравшего за смелость и упорство в бою против противника, столь явно превосходившего его умением и силой. Холодная красавица Беатрисс не произвела тогда на Роббера какого-то особенного впечатления: он лишь отметил свежесть её лица и роскошные рыжие волосы, как видно, унаследованные от бабки — дочери Сигурда Могучего, ярла Оркинских островов. В ту пору о браке со столь знатной девицей Роббер не смел и помыслить, потому образ дочери графа де Вьенн почти стёрся из его памяти. Когда же всё изменилось, Роббер снова вспомнил об этой встрече и нашёл Беатрисс намного красивее и желаннее, чем раньше. — Послушай-ка, де Грэ, — спросил он у одного из рыцарей своего отряда — кавалера средних лет с шикарными чёрными усами, несмотря на пыль и духоту разодетого по последней придворной моде, — правду ли болтают о твоём умении изящно изъясняться с дамами и вести любовную переписку? — Это смотря о какой даме речь, — де Грэ лихо подкрутил длинный густой ус. — Если она стара или, предположим, замужем, так это одно, а к молодой неопытной девице и подход нужен совсем иной. Коли спугнёте птичку — вспорхнёт, и не воротишь. Он хитро улыбнулся. По всей Бургундии маркиз де Грэ слыл отпетым юбочником и опытным обольстителем. Люди Роббера даже поговаривали, что этот повеса смог заманить в свои сети первую красавицу французского двора — юную Камиллу д’Альбон. — Стал бы я спрашивать тебя про старух, — Роббер недовольно наморщил лоб, — разумеется, она молода и хороша собой, однако холодна как лёд, лишь это меня и заботит. — Холодна? — де Грэ присвистнул. — Такому может быть два объяснения: либо вы ей вовсе не интересны, и сердце вашей дамы занято кем-то другим, либо плутовка цену себе набивает, ждёт пылких заверений в любви да богатых подарков. Роббер ещё более помрачнел: мысль о возможном сопернике больно уколола его самолюбие. Он, разумеется, слышал, что руки Беатрисс добивался сам герцог Бургундский, но вид старого больного Гумберта вряд ли мог понравиться хоть кому-то, кроме гробовщика. Однако среди вассалов графа Жерара было немало молодых крепких рыцарей, одним из которых по своей неопытности Беатрисс вполне могла увлечься. — И как же мне понять, какое из объяснений верно? — снова спросил Роббер. — Действуйте, ваша милость, — не раздумывая, ответил де Грэ. — Под видом портного или бродячего торговца подошлите к ней ваганта, пусть сладкими песнями восхваляет повсюду её красу и добродетель. Передайте с ним письмо, полное любовной муки, да приложите к нему какую-нибудь золотую побрякушку. Лучше всего что-то маленькое, едва заметное, но изящное, нечто такое, что она вполне могла заказать себе сама, а то домашние станут лезть с ненужными расспросами, а это девиц ужасно расстраивает. Совет был хорош, однако никаких бродячих торговцев в готовящемся к бою Орбе принимать никто бы не стал. Тут в голову Роббера пришло решение. Письмо и подарок Беатрисс мог передать парламентёр — оставалось лишь найти подходящего человека. — Благодарю за науку, де Грэ, ты очень мне помог, — он осмотрелся, пытливо вглядываясь в лица сопровождавших его людей. Внимание Роббера сразу привлек Готье Дайон — молодой оруженосец Гильома де Шалон. Про этого юношу ходило много грязных сплетен, половине из которых Роббер вполне доверял. Тёмные волосы, достаточно смуглая кожа, большие синие глаза — внешне Готье так сильно походил на младшего брата Гильома, что поверить в правдивость слухов о порочной связи хозяина с оруженосцем было немудрено. Каждый в отряде понимал, что Готье был глазами и ушами Гильома, его присутствие вынужденно терпели, общаясь лишь по необходимости. Однако будучи сыном главного смотрителя графских конюшен, парень прекрасно знал Орб и всех его обитателей. Семья Готье происходила из Салена, а значит, его симпатии были на стороне мадам Гионны и её сыновей. — Далеко ли ещё до какого-нибудь трактира? — оборвав размышления Роббера, обратился к нему один из спутников, круглолицый и упитанный Гюстав де Оберон. — Лошадям нужен отдых, ваша милость, да и нам бы не мешало подкрепиться. Сказав так, он выразительно похлопал себя по круглому животу. — Позволю себе дерзость заметить, — прибавил де Оберон, — в замке вашей достопочтимой матушки стол был не то чтобы богат, а я, грешник, вовсе не привык поститься. Хоть его слова и рассмешили многих, самому Робберу было не до веселья. Скупость матери ставила его в неловкое положение перед вассалами и боевыми товарищами. Варёная рыба да чёрствый хлеб — в иных домах такого угощения не подавали даже слугам. — Недалеко от обители святой Катерины есть постоялый двор, туда и заедем, — сворачивая с дороги, Роббер пришпорил коня. — Хозяин в долгу передо мной, так что еды там будет вдоволь. В приподнятом расположении духа весь отряд последовал за ним.***
В небольшом трактире, что находился прямо под комнатами для гостей, казалось, яблоку негде было упасть. Свободные вилланы, странствующие монахи, солдаты и срамные девицы — в конце ярмарочного четверга людям хотелось отдохнуть за кружкой пива и хорошенько закусить в шумной компании разного рода проходимцев. Как и обещал Роббер, едва завидев его, хозяин собственноручно выкинул за дверь каких-то забулдыг, освобождая широкий приземистый стол, что находился подальше от входа. Жена и дочери трактирщика быстро собрали грязную посуду и тут же подали гостям свежего хлеба и пузатый кувшин вина. — Покорнейше прошу откушать, ваши милости, — трактирщик поклонился с самой радушной улыбкой. — У нас есть баранье жаркое, телячьи почки и курица на вертеле. Что же до питья, не взыщите — могу подать лишь домашнее вино и пиво. Брагу я держу для черни, привычной к этому делу, уж больно она забориста, всего с полкружки валит с ног. — Ничего, куманёк, меня ей не свалить, — под одобрительные смешки товарищей хохотнул де Оберон, — подай-ка нам другой кувшин, и, клянусь святым распятьем, я уйду отсюда на своих ногах. И неси уже поскорее всё, что у вас есть, а то моё нутро точно узлом стянули! — Как пожелают благородные господа, — только и ответил трактирщик. Пока рыцари Роббера рассаживались, весело зазывая девиц, сам он внимательно следил за Готье Дайоном, как обычно держащимся чуть в стороне от остальных. На его лице не было заметно ни радости, ни уныния, казалось, всё происходящее, включая скорую попойку, оставляло Готье равнодушным. — Слышал, ты, как и я, не пьёшь вина? — обратился к нему Роббер, пока другие были заняты болтовнёй с подоспевшими шлюхами. — Неплохое качество для военного человека, остальные же твои привычки меня не заботят. Под его пристальным взглядом Готье едва заметно покраснел. — Мне лестно внимание вашей милости, — он принуждённо отвёл глаза, — однако хотелось бы знать, чем я его заслужил. «А парень неглуп», — поднимаясь из-за стола, подумал Роббер. — Выйдем-ка теперь на воздух, — сказал он вслух, жестом увлекая Готье за собой. — Пока не подали кушанья, у меня есть пара слов для тебя. На широком дворе было почти так же людно, как и в трактире, потому говорить о делах Робберу пришлось в конюшне. Рослый детина, приставленный к лошадям — по-видимому, сын хозяина — почтительно удалился, потому подслушать их разговор было некому. — Мне нужно направить кого-то в Орб для переговоров, — Роббер не стал ходить вокруг да около, — выбор пал на тебя по нескольким причинам. Во-первых, ты прекрасно знаешь замок и всех приближенных графа, во-вторых — ты молод и для кого-то наивен, возможно, это убережёт тебя от жестокой расправы. Введение в соблазн девицы знатного рода могло стоить посыльному жизни, однако Роббер рассчитывал на известную скрытность Готье и его расторопность в ведении дел столь деликатного рода. В конце концов, свою связь с Гильомом этот малый скрывал столь искусно, что судить о ней можно было лишь по сплетням и пересудам. Ни один человек не мог бы похвалиться тем, что застал их вместе за мерзким прелюбодеянием, несмотря на то что в военном походе каждый был точно на ладони. — Расправы? — Готье насторожился, точно о чём-то догадавшись. — Я слышал, парламентёры неприкосновенны. — Как правило, так и есть, — Роббер кивнул, нервно пощипывая щегольскую бородку, — однако, кроме передачи графу моих слов, у тебя будет письмо, которое ты тайно вручишь госпоже Беатрисс. — Это большой риск, ваша милость, — обернувшись на едва прикрытую дверь, Готье недовольно перевёл дух. — Меня четвертуют, если правда вскроется. — Так сделай всё, чтобы она не вскрылась, — раздражённо ответил Роббер, сверля его глазами. — Полагаю, не мне учить тебя скрытности. По своему характеру я обыкновенно действую прямо, но речь идёт о слишком щекотливом предмете. На кону честь и доброе имя не просто знатной девицы, а, смею надеяться, моей будущей жены, и не дай тебе бог опорочить этого ангела хоть чем-то. Роббер сам не знал, откуда взялась та злость, что теперь разрывала его душу. Жалкий бастард, рождённый блудницей, человек без роду и племени, которого ненавидела и презирала даже собственная мать — смел ли он когда-то и мечтать о подобном сватовстве? Но дела нынче обстояли так, что удача как будто ему улыбнулась. И теперь Роббер страстно желал, чтобы его ещё не рождённый сын никогда бы не знал тех унижений и бесчестия, через которые ребёнком прошёл он сам. «А ведь найдутся, пожалуй, и те, кто назовут наш союз гадким кровосмешением, — давно сдерживаемое подозрение прокралось в его голову, словно червь в крепкий здоровый плод. — И один только чёрт знает, правда оно в самом деле или нет». Размышляя так, Роббер ещё более помрачнел, и эту перемену Готье принял, как видно, на свой счёт. — Я не привык обсуждать приказы командиров, ваша милость, — он неловко потупился, — однако, позволю себе спросить, для чего мне рисковать жизнью за вас — чужого сюзерена? Клятв я вам не давал и вполне волен отказаться. Коль велите сейчас меня высечь — воля ваша, однако хотелось бы услышать ответ. «Да, этот парень вовсе не дурак», — согласился сам с собою Роббер, а вслух произнёс то, что уже давно задумал сказать Готье в случае его упрямства: — Этьен де Вьенн... Знаешь, где он теперь? Роббер сделал паузу, но только лишь для того, чтобы увидеть разительную перемену в лице Готье. Из угрюмо-озабоченного оно тут же сделалось каким-то болезненно-тревожным. — Думаешь, он в Орбе с отцом и остальными? — Роббер зло усмехнулся. — Ничуть не бывало. Прямо в эту минуту пленённый де Марсо Этьен находится, должно быть, на полпути от осадного лагеря, и только я один, не считая тебя, об этом знаю. Синие глаза Готье вмиг потемнели, а на лбу залегла глубокая неприглядная складка. Роббер понимал — стрела попала в цель, но парень явно колебался, отчего-то ломая весьма глупую комедию. — И зачем же вы рассказали? — голос Готье сделался глуше. — Затем, что я могу отдать приказ своему дяде, и живым до места этот щенок не доберётся, — сказал Роббер, с трудом сдерживая раздражение. — Для всех его убьют свои же, как предателя — полагаю, к нашему общему с тобой удовольствию. — Я никому не желаю зла, — сухо отчеканил Готье, упрямо поджав губы. — Желаешь! — в гневе Роббер крепко ухватил его за волосы и резко потянул на себя. — Что ты такое есть для Гильома?! Всего лишь копия, жалкое подобие, ничтожный оттиск, сработанный притом весьма грубо, на мой вкус. На что ты нужен, коли рядом есть столь желанный оригинал?! Для Гильома ты не стоишь и мизинца его драгоценного брата, неужто и это тебе надобно объяснять?! Роббер оттолкнул его от себя также скоро и сердито. Всё ещё пряча взгляд, Готье напряжённо молчал, глухо и тяжело дыша. Время шло, а никакого вразумительного ответа от него Роббер так и не мог добиться. — Говорю тебе в последний раз: ты отправишься в Орб на рассвете. За ночь я напишу письмо к Беатрисс и достану для неё подарок. Другое письмо зачтёшь графу и его людям. Каким образом подарок и послание попадут в руки госпожи Беатрисс, уж не моего ума дело, но выполни всё точно — от этого зависит счастливая будущность не только моя, но и твоя, надо полагать. Коли за письмом последует ответ, запомни его в точности, слово в слово. Теперь ступай, мне охота побыть одному. — Я ведь ещё не сказал «да» вашей милости, — уходя, Готье наконец-то осмелился взглянуть ему в лицо. — Ты не сказал «нет», — тонкие губы Роббера едва заметно скривились, — а этого вполне довольно.
