Ты ещё любишь?

***

Плахотнюк караулил его у выхода из гостиницы. Его плечи напряженно подрагивали от адреналина, кипевшего в крови; взгляд был прищурен. Лицо казалось хмурым и неподвижным, но внутри тлела ярость. Сжатые кулаки говорили громче любых слов: он не считал разговор законченным, не считал обиду исчерпанной. Он был готов – к удару, к выкрику, к новой вспышке гнева. - Нам надо поговорить, - сдержанно проговорил Радченко, поравнявшись с мужчиной. Плахотнюк едва заметно качнулся, словно от ветра, но не отступил. Радченко продолжил, понизив голос: - Подальше от лишних глаз. На мгновение между ними повисла натянутая пауза. Что-то в голосе Радченко – то ли усталость, то ли твердая решимость – заставило Плахотнюка слегка расслабить плечи. Он не ответил, только бросил короткий взгляд в сторону сквера, скрытого за зданием гостиницы, и медленно пошел вперед. Радченко последовал за ним, не оборачиваясь.

***

Они сидели на скамейке, укрывшейся в густой тени деревьев гостиничного сквера. В воздухе стоял запах прелых листьев; где-то вдали стрекотали цикады, разбавляя вязкое, почти болезненное напряжение. Радченко говорил долго, монотонно. Он рассказал Плахотнюку о Кирилле и его визите к нему в дом. Когда он закончил, на какое-то время между ними воцарилось молчание, прерываемое только шелестом ветра в кронах. - Что ж… Я не удивлен, - наконец вымолвил Плахотнюк, потушив сигарету о край скамейки; его голос был ровным, почти бесцветным. - Расстроен, разочарован – да. Но не удивлен. Он не смотрел на собеседника. Склонившись вперед, он сцепил пальцы в замок, глядя в одну точку перед собой. Было видно, что слова давались ему нелегко. Кирилл. Его сын. Его кровь. Его слабость. Его проклятие. Каким бы отстраненным он ни был в воспитании, каким бы жестким – иногда несправедливо – ни становился в стремлении преподать урок, закалить характер, он все равно любил этого мальчишку. Неумело, молча, без нежности – но любил. И тем больнее было признавать, что тот, кто должен был стать его гордостью, его продолжением, стал угрозой, почти смертельной опасностью. - То есть, - он повернулся к Радченко, пряча горечь за насмешливой интонацией, - выбирая между арестом и смертью, ты выбрал сохранить Алине жизнь. В его голосе прозвучала странная смесь одобрения и усталости, будто внутри него боролись два человека: один – способный понять, другой – не способный простить. - Что ж, - задумчиво подытожил он, - в какой-то степени это даже благородно. Радченко усмехнулся, но в его усмешке не было ни радости, ни гордости. Только тусклая ирония, граничащая с разочарованием. - Только вот она, кажется, этого благородства не оценила, - отозвался он, глядя в землю. Плахотнюк молчал. Он достал из пачки еще одну сигарету и медленно прикурил. - Она слишком долго была сильной, - наконец заговорил он. - Привыкла со всем справляться в одиночку. Как бы тебе этого не хотелось, она никогда не примет твоей помощи, не покажет слабости, не признается тебе в этом, но она.. устала. Выгорела. Радченко кивнул, поднимая взгляд на тучи, что медленно надвигались с запада, но ничего не ответил. Он знал. Видел это в ее глазах – пустоту. - Мы оба к этому руку приложили, - хрипло проговорил Плахотнюк, стряхивая пепел. - Ты действием, я – бездействием. - Ты еще можешь искупить свое «бездействие» - уговори ее уехать, - Радченко повернулся к нему, с нескрываемой мольбой заглядывая в его глаза. - Я помогу с документами. Вам обоим. Плахотнюк тускло усмехнулся, качая головой. - Ничего не выйдет. В нашем тандеме не я лидер мнений. Алина приняла решение, и она его не изменит. - Господи, - Радченко судорожно провел рукой по лицу, - оставаться здесь - опасно. - Смертельно опасно, - согласно кивнул Плахотнюк, втягивая сигаретный дым. - Кирилл не остановится. Он из тех, кто не отступает. Даже когда его планы кто-то пытается расстроить. Особенно в этом случае. Ветер усилился, запахло дождем и железом. Тучи сдвинулись плотнее; где-то вдалеке ударил глухой гром. Радченко сжал пальцы в кулак, побелевшими костяшками упираясь в бедро. Он не боялся за себя – в нем этого страха никогда не было. Но страх за нее... Он был липким, изматывающим, и все сильнее сжимал грудь с каждым прожитым днем, с каждым истекшим часом. - Значит, это все? - хрипло спросил он. - Мы оба будем просто стоять и смотреть, как Кирилл расправится с ней? Бездействовать? По-твоему, это правильно? Плахотнюк стряхнул пепел, глядя куда-то мимо, туда, где узкие аллеи сквера терялись в дымке приближающегося дождя. Он вздохнул, будто собираясь с мыслями. - Я не скажу тебе, что правильно, - проговорил он. - Потому что сам ни черта не знаю о том, что такое «правильно». Но я знаю одно: если ты выберешь перевернуть все, под руинами твоих разрушений останется прежде всего любимая женщина. Радченко замер. Эти слова полоснули по его сердцу подобно лезвию. Он и сам чувствовал эту зыбкую грань между решимостью и последствиями этой решимости. Ему хотелось действовать, вмешаться, перевернуть шахматную доску, на которой Кирилл методично расставлял свои фигуры. Внутри нарастала буря – бессильная и слепая. В нем кипела гибельная готовность пожертвовать всем – собой, правдой, чужими жизнями – лишь бы вырвать Алину из этой темной вязкости. Но что, если в этой лихорадочной жертве он разрушит единственное, что еще держит ее в целости? - Тогда что мне делать? - тихо спросил он, почти не веря, что действительно произнес эти слова вслух. Плахотнюк взглянул на него с неожиданной прямотой. Без насмешки, без укора – впервые за весь разговор он выглядел, как человек, который действительно хочет помочь. - Уйти с линии огня. Исчезнуть – на время. Дай ей пространство. Пусть делает свой ход. Только наблюдай. Не вмешивайся, пока она не захочет быть спасенной, - сигарета догорела до фильтра; Плахотнюк затянулся в последний раз. - Но.. - Ты не понимаешь, - он уронил окурок в мокрую землю, раздавил его носком ботинка – почти с раздражением, и поднял на Радченко уставший, но ясный взгляд. - Ты думаешь, что сможешь вытащить ее – из города, из ада, в который она себя загнала. Но ничего не выйдет, Сережа: она не позволит тебе стать ее спасением. Никогда. Потому что если она позволит – признает, что больше не справляется. А слабость для нее – хуже смерти. Радченко молчал, сверля взглядом потемневший небосвод. Вдалеке над крышами домов свернула молния. - Ты нужен ей живым, - продолжил Плахотнюк. - Пусть она этого и не признает. Если Кирилл доберется до тебя – а он доберется – это станет для нее последней каплей. Это ее уничтожит. Радченко медленно выдохнул, чувствуя, как в груди скапливается знакомое тяжелое, почти невыносимое чувство – страх вперемешку со злостью. - Я не смогу сидеть сложа руки. - Не сиди. Действуй. Но не в открытую. Издалека. И как только появится шанс что-то изменить, тебе нужно будет быть рядом. Свободным. Живым. Не в тюрьме. И не в могиле. - Мне нужно с ней поговорить. Плахотнюк понимающе кивнул. - Поговорите, - он вздохнул, поднимая глаза к предгрозовому небу. - Что-то мне подсказывает, что это наш последний спокойный вечер. Молния полоснула небо совсем близко, на мгновение осветив их лица. Гром, мощный, оглушительный, раскатился эхом по улицам города. Первые капли дождя ударили по земле – редкие, гулкие, предвещающие бурю. Плахотнюк поднял ворот пиджака, ежась от резких порывов ветра, и поднялся со скамейки. - Дело о взрыве на шахте, - внезапно заговорил Радченко; Плахотнюк замер. - Его снова открыли. - Знаю, - не оборачиваясь, сухо отозвался мужчина. - Что думаешь делать? - Есть пара идей, - уклончиво проговорил Плахотнюк и шагнул прочь от скамейки, намереваясь покинуть сквер. - Анатолий Васильевич, - окликнул его Радченко; мужчина все же нехотя обернулся, ожидая очередного вопроса. - Спасибо. Плахотнюк кивнул. - Я делаю это не ради вас, Сергей Андреевич. И все же – пожалуйста. Он развернулся и пошел прочь из сквера, исчезая в каплях усиливающегося дождя.

***

Радченко стоял у двери ее номера, вслушиваясь в тишину коридора и в собственное сердцебиение. Он постучал дважды – негромко, сдержанно, почти извиняясь. И уже подумал уйти, когда услышал тихий щелчок замка. Хмелевская открыла дверь наполовину. Свет из номера упал на ее лицо, усталое, бледное, но все еще красивое. В ее глазах не было ни гнева, ни удивления. Только усталость и какое-то тихое, едва заметное облегчение. - Я думала, ты не придешь, - сказала она, глядя в его глаза. - Я сам думал, что не приду, - признался мужчина. Они смотрели друг на друга молча. Слишком много слов повисло между ними за последние дни. И слишком много уже было сказано. - Можно войти? - тихо спросил он. Хмелевская не ответила. Лишь открыла дверь шире и прошла вглубь номера. Радченко прошел следом. Она села на край кровати; он остался стоять в дверях, не решаясь приблизиться. Между ними воцарилось молчание. В воздухе витал легкий запах ее духов вперемешку с кофе и чем-то неосязаемым, но таким домашним. - Я все понимаю, Сережа, - наконец проговорила Хмелевская. - Ты хотел как лучше, но.. - Я не жалею о том, что сделал, - мягко прервал ее Радченко, - даже если бы тот же выбор стоял передо мной снова, я поступил бы также. - Спасибо, что выбрал меня, - выпалила женщина и подняла на него взгляд. - Я не просил благодарности, - тихо сказал он. - Я хотел, чтобы ты жила. Все остальное – вторично. Мужчина говорил медленно, осторожно подбирая слова, будто пытаясь приручить дикого животного, способного сорваться на бегство. Он облокотился на дверной косяк, внимательно всматриваясь в ее спокойное, бледное лицо. Время замедлилось, звуки вокруг стихли, оставляя лишь стук сердца и едва слышимый шелест ткани ее халата, касающейся простыней. Ее светлые волосы струились по плечам, создавая золотистый ореол вокруг головы. Взгляд Хмелевской был одновременно ясным и тревожным, отражающим внутреннюю борьбу и осознание случившегося. Казалось, что воздух между ними густеет, превращаясь в вязкую субстанцию, удерживающую каждое слово, каждый вздох. Женщина сделала глубокий вдох, словно собиралась произнести нечто важное, но вновь замолчала, теряя нить мыслей среди нахлынувших чувств. Радченко вздохнул, не находя нужных слов, и, еще с мгновение задержав на женщине пронзительный, почти прощальный взгляд, развернулся, чтобы покинуть гостиничный номер. - Сережа! Хмелевская вскочила с кровати, порывистым движением схватившись за край одеяла, будто стремясь удержать мужчину, уходящего прочь. Он остановился и, обернувшись, встретил обеспокоенный взор женщины. Его собственные эмоции смешались в сложную гамму переживаний: сожаление, надежда, грусть и непоколебимая уверенность в правильности своего решения. Женщина подошла к нему вплотную, не решаясь прикоснуться. Она закрыла глаза на миг; и когда открыла – в них не было боли. Только решимость. - Не уходи, - умоляюще попросила она. - Прошу. Это было не признание, не прощение, не просьба. Это было то редкое «останься», которое говорили не из страха остаться одной — а потому что рядом наконец оказался кто-то, кого по-настоящему ждали. Радченко сделал последний шаг и обнял ее. Тихо. Нежно. Без поспешности. Она уткнулась лбом в его плечо и прошептала: - Я не знаю, как будет дальше. Может, все сломается снова. Может, мы и правда друг другу не нужны. Но сегодня… Просто побудь рядом со мной. Молча. До утра. - Я не уйду, - сказал он, прижимая женщину ближе к себе. - Я больше не оставлю тебя. Хмелевская порывисто вздохнула, прикрывая глаза и расслабляясь в объятиях мужчины. Они остались вдвоем в комнате, в которой наконец стало по-настоящему тихо. Без угроз, без воспоминаний, без прошлого. Только вечер. Только они. И редкий, почти невозможный шанс начать заново.