По праву крови

В опустевшем лагере дни тянулись медленно. Во всяком случае, для Кирка. Его единственной обязанностью, стало патрулирование окрестностей – хищники попадались не часто, но пару раз ему пришлось применять винтовку по назначению. Спок же, приняв решение один раз, больше не раздумывал и полностью посвятил себя бесконечному труду. Свести всю многовековую мудрость его народа в один том оказалось нелегкой задачей. Иногда вулканец делал записи в планшете, иногда использовал диктофон. Кирк слушал отрывки из его многочасовых лекций, с трудом продираясь сквозь обилие терминов. Спок пускался в немыслимые аналогии, пытаясь объяснить непереводимые слова. Не находя нужного понятия в английском или в стандарте, он отыскивал его в хинди, когда не помогало и это - рисовал на бумаге запутанные схемы, больше похожие на тайнопись. Он завёл привычку спать сидя, потому что думал и формулировал даже во сне, а открыв глаза, не всегда успевал записать уходящую мысль. Аугменты никак не напоминали о себе, но Кирк не сомневался, что слежка за ними не ослабевает ни днём, ни ночью. Он ошибался: экипаж «Кентавра» был занят бесконечными учениями и доработками оборудования. Хан позволял подчинённым только час отдыха в день и редкий сон. Себе он не оставил и этого. Савитри в отношении своих учениц во всём подражала ему. На неё часто накатывала слабость, которая сменялась лихорадочным возбуждением, а иногда переходила в мечтательность, когда молодая женьщина замирала и прислушивалась к происходящему внутри неё. В это время медблок обходил стороной даже Хан. Девочки не жаловались, брали на себя всё больше работы, давая Савитри время на лишний сон, и скрупулёзно записывали все изменения, происходившие с ней. Одно радовало: руки её оставались такими же верными, реакция быстрой, а интуиция, так необходимая хирургу, обострилась до звериного чутья. Малик забегал в медблок каждый день на пару минут, смешил всех и мешал работать. Это право он получил, принеся благую весть от Спока. Сави никогда бы не призналась, что ждёт этих перерывов. Однако в этот день её отдых был нарушен вовсе не Маликом. -Прошу вас, повелитель, дайте ей вздремнуть! – услышала врач встревоженный голос Мэй - Савитри это нужно сейчас. «Ничего себе – про себя восхитилась врач, - эта пигалица спорит. И с кем!» - Я уже отдохнула! – вслух произнесла она, спрыгивая с кресла. От Хана не укрылся легкий наклон корпуса вперёд, когда она приземлилась. «Сдаёт - отметил он про себя, подхватывая молодую женщину под руку, – остаётся надеятся, что это не навсегда». - Нам придётся спуститься в кают-компанию – разъяснил он Савитри цель своего прихода. Они уже шагали по коридору, а потому, можно было говорить откровенно. – Тебе нехорошо, знаю. Сави только кивнула в ответ. - Как долго это продлится? - Около трёх месяцев, мы моделировали с девочками. Потом понадобится инкубатор, я уже не смогу дать эмбриону всё, что надо. - Значит, три месяца…- Хан что-то принялся подсчитывать в уме. – Но в кают-компанию нам придётся спуститься именно сейчас. Постарайся выглядеть бодрее – Савитри тяжело вздохнула – Ты должна понять, большинству из нас всё равно, кто будет заниматься с варп-ядром: Чен или Малик, встанет ли у руля Рия или кто-нибудь другой, даже я могу быть заменён на время. А вот у тебя такого права нет. - Почему? Из-за того, что я их поднимала из капсул? - И из-за этого - ты теперь символизируешь для них новую жизнь. Во всех смыслах. И даже умирая, мы будем ждать спасения именно от тебя. Савитри сглотнула, она отметила этот переход от «они» к «мы», но комментировать его не стала. - Вы послали сигнал? – вместо этого спросила она. - Пошлём в ближайшие часы. Пасажирский корабль, столкновение с метеоритом, разгерметизация технических палуб – от такого не отказываются. Но им нужно время на раздумье. Полагаю, у нас есть в запасе пять-шесть часов. Хан подвёл её к тяжёлым резным дверям, закрывавшим вход в кают-компанию: -Ты готова? - Если я теперь могу только символизировать медицину, то, не сомневайся, сделаю это хорошо – Сави прошла ещё несколько шагов, двери раздвиинулись и их с Ханом облил яркий желтоватый свет, имитирующий сияние старинных ламп накаливания. Они вошли в просторную гостиную, наборный паркет отозвался звонким стуком, а зеркальные вставки, перемежающиеся дубовыми стенными панелями несколько раз отразили их фигуры. Все встали, приветствуя вошедших. Тридцать три человека – вся ночная вахта, только что сменившаяся со своих постов. -Намастед! – ответил им Хан, кланяясь в ответ. Савитри сделала то же самое, тактично держась на шаг позади. И приветствие, и сдержанная роскошь кают-компании, и знакомые лица сразу воскресили в её памяти былые времена в Нью-Дели, она позволил себе ещё полминуты ностальгии. Хан, как ей казалось, тоже уловил это настроение и не стал бороться с ним. - Сыграй, Сави – негромко обратился он к спутнице – сыграй, нам всем это сейчас нужно. Ломаться не было смысла, и женщина подошла к роялю, занимавшему весь центр кают-компании. Старинный Sauter - её ровесник, а может быть ещё более древний. Руки привычно легли на тёплые, податливые клавиши и извлекли из них первые звуки: тревожные и тягучие. Хан, наблюдал и за Савитри и за остальными, облокотившись на закрытую лаково-чёрную крышку инструмента. Тревога волной разливалась вокруг. Хан видел, как прерывались беседы, каменели лица собравшихся, взгляды становились холодными, цепкими, а движения экономными и точными – уже проявляли себя рефлексы, с детства заложенные в изменённом мозге. Он был доволен – скоро они найдут себе применение. А Сави всё боролась с ностальгией, топя воспоминания в волнах мелодии, поначалу тихой, прерывисто-несмелой, только нащупывающей путь к каждому слушателю. Звуки крепли, обретали объём, разливались водной гладью, поднимались широкой штормовой волной и захватывали сначала внимание, потом мысли и, наконец, сами души последних аугментов. Они несли вперёд, навстречу новому, наверное, светлому и радостному, но повелительный грохот басовых струн не давал скатиться в блаженный экстаз. - Я буду счастлива, я смогу любить! – звенели мажорные аккорды под смуглыми пальцами Савитри. - Помни! – отвечал бас. -Я больше не останусь одна! - Помни! - Я стану матерью… И приходилось помнить. О том, что аугменты не способны иметь детей стало ясно в начале девяностых. Тогда, наконец, отпала нужда в скрытности, появилась уверенность в том, что их дело имеет будущее, и начались первые робкие попытки имитировать нормальную жизнь. Именно имитировать. Сироты знали о ней только понаслышке, поэтому учились на собственных ошибках. Опыт доставался непростой ценой, но всему назло игрались свадьбы, создавались первые семьи, которые иногда даже не распадались через месяц. Дальше, судя по тому, как это делалось у людей, должны были появиться дети, но это не происходило. Вначале проблема не казалась неразрешимой. Зачатие случалось, морула имплантировалась и всё… Иммунная система матери убивала зародыш. Несколько попыток суррогатного материнства не удались, а следующие Хан сам объявил вне закона. Мировоззрение в стране менялось медленно, в память об Индире Ганди здесь терпимо относились к женщинам на высоких постах, но основным их достоинством по-прежнему считалась плодовитость. Хан не мог допустить, чтобы по стране поползли слухи о том, что новые властители прогневили богов и те наказали их бесплодием. А такое неизбежно, если туземки массово начнут вынашивать их детей. Савитри эта проблема тогда обходила стороной. Выйдя замуж за человека, она сама отказала себе в праве на потомство. Шансов, что ребенок унаследует талант отца и сможет его развить и применить, было немного, а вот перенять его слабое здоровье, или не самый выдающийся интеллект он мог. Сави не представляла, как воспитывать ребёнка, все возможности которого ограничены от рождения. Какое то время она обдумывала постнатальную аугментацию, но представив, через что придётся пройти малышу, отказалась и от этой идеи. Итак, Савитри оставалась спокойна, жизнь и без детей била через край, поэтому искренне сочувствуя подругам, она так до конца и не понимала их страданий. Санджай… Ей досталось больше других. Во время штурма Дели она обеспечивала артподдержку. Для этого её подразделение вырезало полк артиллеристов прямо в казармах. Тех, кто успел добраться до орудийных расчётов, миловидная девушка приканчивала собственноручно. А потом, не остывшие от боя, пьяные от своей и чужой крови, Савитри и Санджай, взявшись за руки, вошли в большой зал президентского дворца. Здесь было не продохнуть от запаха пота, металла и пороховой гари, но никто не обращал на это внимания, Нуньен, обнажённый по пояс, в тюрбане из собственной окровавленной рубахи шагнул им навстречу. О том, что теперь его зовут Хан, подруги узнают позже. - Ты цел? Потери есть? – первое, что вымолвила Санджай, прильнув к любимому. - Только раненые, тяжёлых нет – отозвался за него Малик, обращаясь то ли к подругам, то ли к двум телефонам, по которым говорил одновременно. Этот выглядел совсем беззаботным, словно и не было горы трупов на каменных ступенях входа, и тех кровавых отпечатков подошв, по которым девушки нашли дорогу в зал. - Какую награду ты хочешь, Санджай? – медленно и торжественно произнёс Нуньен. - Быть рядом с тобой – ответила та, не задумываясь. Она и была рядом с Ханом. Официально – никто. Санджай отказалась от всех постов, не желая ни подчинять, ни подчиняться. Она могла бы стать первой леди, но на прямое предложение Хана ответила отказом. «Вы должны принадлежать народу» - так говорила она всякий раз, когда речь заходила об их будующем. И, как сейчас понимала Савитри, Санджай оказалась права. Каждое появление Хана на публике вызывало экстаз у толпы. Могучая фигура в красной мантии будоражила женские фантазии и мужскую гордость. Хан одинок, это все знали. А значит, миллионы женских уст могли шептать свои «может быть» и «когда-нибудь»… А Санджай доставались ночи и короткие промежутки между делом, во время которых та становилась всего лишь слушателем. Она редко давала советы и лишь иногда задавала вопросы. Но то, что ключевые решения принимались Ханом только после таких монологов, Савитри не сомневалась. Что творилось в этой скрытной душе, точно не знал никто. Даже лучшей подруге лишь однажды довелось заглянуть в один из её неосвещённых уголков. Это случилось посреди дня, на одной из узких делийских улочек. За последние годы стены домов здесь стали почище, крысы почти исчезли, деревянные настилы сменил асфальт, но никакая сила не могла сделать этот градостроительный анахронизм шире или пропустить солнце к пыльным полуподвальным окнам. Именно этот проулок и избрали Санджай и Савитри для своего рейда. Так они называли вылазки в бывшие трущобы – здесь можно было почувствовать настроения, витающие в низах, увидеть изменения, которые произошли благодаря воле аугментов или вопреки ей, да и поискать приключений на свою голову. Несколько раз на девушек пытались напасть и, кажется, не для того, чтобы ограбить. Несостоявшихся насильников тут же скручивали и навсегда отбивали желание зариться на чужое. В этот раз приключений не предвиделось. Слух о двух ведьмах, принимающих обличье неосторожных простушек, распространился повсеместно – улицы стали безопасней, а прогулки скучнее. Санджай предложила вернуться домой и там подумать о новом плане, когда впереди замаячила фигура грузной женщины. Сави едва не выругалась, поняв, что разойтись с толстухой будет нелегко, а после того, как из-за её обширной спины стали выскакивать детишки всех возрастов, и вовсе смирилась с неизбежным. Орава с визгом приближалась, толкаясь и стараясь занять как можно больше места. На удивление чистые и даже причёсанные, дети всё равно не вызывали умиления. В таком количестве они казались Савитри копошащимся роем, окруживших свою дородную, вечно беременную царицу. Она обернулась к подруге, ища поддержки, но наткнулась только на её хитрую улыбку со знакомым прищуром: -Ну что, министр образования, готовьтесь выслушать волю народа! Савитри скривилась в ответ, если её сейчас узнают, значит, час перед зеркалом был потрачен зря. Разумеется, так и случилось: женщина что-то быстро заговорила, мешая несколько диалектов. Сави с трудом разобрала, что это всё же слова благодарности, а не проклятий. Напрягая все свои актёрские способности, она пыталась изображать приветливость, какая и подобала благодетельнице. По словам женщины, выходило, что теперь её дети не голодают, ходят в школу, мечтают стать врачами и адвокатами и даже почти разучились попрошайничать. В последнее верилось с трудом. Санджай, как раз угощала конфетой младшую девочку, самую хорошенькую из всех, совсем не знакомую с рахитом. Тут же вся малолетняя банда оказалась рядом, и с радостными воплями кинулась за своей долей. Савитри решила, что подругу пора выручать, но ошиблась. Почти первая леди достала из сумки полную пригоршню сладостей и щедро делилась ею с «насекомыми». Те набивали щёки, тянули к ней липкие ручонки, ссорились, прямо на дороге разглаживали фантики и орали… орали… орали… Наконец, сборище будущих врачей и адвокатов наелось, снова собралось в шумную кучу и укатилось дальше, скрывшись за поворотом. - Надо что-то делать! Этот народ любит рожать! - Савитри перевела дух и достала зеркальце. Следовало подумать о погрешностях в маскировке. Стекло поймало лицо Санджай - та смотрела прямо перед собой и беззвучно плакала. Холёные пальцы всё ещё разглаживали смятый фантик, совсем как это только что делали дети. И тогда она заговорила. Страшный крик, сдавленный до шёпота. Спрессованная боль: - Он сказал, никогда не позволит… Даже если способ найдут… Савитри вздрогнула, сразу поняла, кто этот «он», обхватила подругу за талию и увлекла в лабиринт улиц. Они долго петляли по мостовым, которые становились всё шире, один раз почти выдали себя, не сдержав скорость, лишились пары каблуков, пока не оказались в прохладном, пропахшем олифой, доме Савитри. Нишант, сама тактичность, радушно поприветствовав гостью, скрылся в мастерской. Он всегда знал, когда странные друзья жены не прочь поболтать, а когда стоит держаться от них подальше. Насильно умытая и усаженная в кресло, Санджай, наконец, смогла продолжить: -Ему не нужны наследники, он не собирается основывать династию. Со временем Хан сам назначит преемника, и это будет способный и решительный человек, а не тот, кому выпало родиться в нужной семье. - Но он же прав – согласилась Савитри,- двадцать первый век настаёт – какие династии? Санджай кивнула, не собираясь возражать: -А ещё он добавил: «Если нас с тобой расстреляют в подвале, не хочу слышать перед смертью крики собственных детей». В тот день Савитри больше не задавала вопросов. Но ответы её всё же настигли. «Местное снижение иммунитета стало возможным ещё в девяносто пятом»- призналась недавно Мэй. А сразу за этим рассказала то, что уже не было смысла скрывать: Фаррух и его лаборатория бодро отрапортовали о создании препарата и готовились перейти к опытам на добровольцах. Но как раз в это время вспыхнуло восстание в Восточном доминионе. Бунт быстро перешёл в революцию, с которой не слишком решительная правительница Черити справиться не смогла. Беженцы, хлынувшие с востока, приносили смутные новости об опытах, которым подвергали пленных аугментов. Впрочем, оказавшись в безопасности, бывшие заключённые спецлагерей быстро выздоравливали и рвались послужить Хану, в котором видели теперь своего защитника. Мэй, кстати, была в числе этих спасшихся. Можно было во всём обвинить недальновидность Черити, численное превосходство китайцев, слабость и неорганизованность восточных аугментов, но Хан уже слышал звук падающей льдины, той самой, что сдвинет лавину с мёртвой точки. Шёл к концу двадцатый век, богатый на потрясения, мир опять лихорадило. Понятия «стабильность» и «спокойствие», «надежда» – снова устаревали. Слабым на этой планете отныне не будет места, а тем более детям. Фаррух получил приказ прекратить опыты, сдать результаты в архив и объявить добровольцам, что в их услугах больше не нуждаются. Зародыши, полностью готовые к подсадке, были заморожены и помещены в надежное хранилище. Может быть, они и сейчас ждут там своего часа. А молодой биохимик, хоть и не осмелился спорить с Ханом, но обиду, похоже, затаил. Именно эта обида вскоре толкнет его на другой, уже нелегальный эксперимент, а потом и на смерть. Савитри остановилась - пальцы бежали по клавишам слишком быстро, музыка начала срываться в какофонию. Синяя рубашка снова становилась бордовой, пропитываясь кровью и обрисовывая верхнюю челюсть с выбитыми молочными зубами. Хан едва заметно тронул её руку, заставив прервать игру. В наступившей тишине послышались первые рассеянные хлопки, а затем валом обрушились аплодисменты. Раскрасневшаяся пианистка встала, осторожно опустила клап и слегка поклонилась. Выдавать свои чувства она не хотела, а потому избегала смотреть прямо на слушателей. Тем отчётливее для неё прозвучали новые звуки, шедшие в явный диссонанс с аплодисментами: по-военному чёткие шаги, едва слышный шорох разъезжающихся дверей и раскатистый голос вахтенного, оборвавший овации в их высшей точке: - Мой повелитель, сигнал отправлен. Корабли противника начали перестроение. Затем тишина. Даже Хану понадобилось время, чтобы усмирить мрачное ликование: - У нас в запасе сутки – отозвался он, наконец. - Всем разойтись по каютам, через три часа занять боевые посты. Пеуш – обратился он к вахтенному, - вернись на мостик и протестируй все системы связи, особенно с резервами. О любых неисправностях доложишь мне. - Есть! – вахтенный исчез совсем не так торжественно, как появился, но его быстрая поступь отдалась музыкой в сердце Хана. Начиналось! - А что станет с Кирком и…- Савитри задала вопрос, давно её мучивший. - Я сам позабочусь об этих двоих, они этого заслужили. Или ты хочешь повидать вулканца напоследок? - Нет – ответила Савитри после недолгого раздумья, - это уже не для меня.