Airways

it goes from good to bad to worst so fast

Пустота. Синяя-синяя, словно падаешь в небо, и такая же безграничная. Ни потолка, ни пола, тело ничем не стеснено, но в то же время под странным давлением. Так, будто в слепой невесомости по нему медленно передвигается фантомный каток. И глухо, кажется, протяни руку — и нащупаешь оббитые поролоном стены, только откуда здесь им быть? И протяни руку — не увидишь, сразу скроется в этой бездонной синеве. Да и спасибо ей за это. Если не видно рук, то и того, что на них, тоже не разглядеть. Глухо, словно ватой окутаны не только безграничные границы пустоты, но и заткнуты уши, и неугомонное, противное сердце тоже поместили в этот уже наверняка размякший от крови кокон. И в трахею тоже затолкали. Вот так, ни дыхания, ни сердцебиения, ни мыслей. Это так глупо-глупо, не слышать себя, не видеть, не осознавать, но при том воспринимать синеву и чувствовать, как тебя что-то давит. Ломает. Ах да. Всё ведь уже сломано. Не было никакой идеальной жизни. Не было никакой большой и всепрощающей любви. Не было бескорыстно отданного тепла. Прометей был вечно терзаем за то, что отдал людям искру, ты же отдала свою… Человеку. Только у тебя синева и несуществующий в ней асфальтоукладчик. И так ночь за ночью, сколько бы ты ни сжимала ладонь, сколько бы ни пыталась зарыться носом в волосы, прильнуть к напряженной спине. Разве может забрать твои кошмары виновник их появления? Но ты вновь и вновь обнимаешь, прижимаешься щекой, целуешь кончики ресниц. Пустота всё сильнее уходит в невероятное индиго. Подними руку — и не увидишь ни стекающие алые капли, ни мелкие побуревшие клочья. Ты не хочешь видеть, хочешь перебирать её волосы — а она потом не знает, откуда слипшиеся пряди и комья непонятно чего; хочешь переплетать с ней пальцы — а она потом не поймёт, откуда пятна на ладони и простынях. Ты хочешь спастись, но толкаешь себя всё ближе к краю. Толкнула уже давно, в самую пропасть, синюю-синюю, глухую, давящую, липкую. С самого начала толкнула. И сама же пыталась цепляться за последние осколки надежды, за свои же обрушенные воздушные замки. Ты не просыпаешься в этот раз. Не хочешь. Синева невыносима до невозможности и не отступает, даже если закрыть глаза, даже если до боли зажмуриться, но увидеть её глаза в триллионы раз больнее. Ты сама себя лишила всего. Сама сломала то, что пыталась построить. Никогда не была успешна в искусстве папье-маше. Каток медленно движется вперёд-назад. Всего лишь замена. Всего лишь не замечена. Всего лишь не нужна. Всего лишь без будущего. Всего лишь… Не для неё. В голове строки типичных признаков переезда колёсами, но ни одной мысли. Лишь страница учебника и глаза, которых не видеть бы. Глаза настолько сияющие, отдающие горным хрусталём, настолько звеняще ясные, словно гладкие, тебе не зацепиться, да никто и не хотел этого. Пустота глухая и тихая. Кричи, насколько хватит сил, да как, если дыхательные пути перекрыты? Не задохнуться иногда сложно, а когда ты смотрела в её глаза — видела это? Видела, что задохнёшься. От восторга, от нежного трепета, от счастья. От невозможности. Заставишь себя задохнуться, пока ещё не поздно. Пока не успела спросить, за что так. Ты знаешь ответ. Закрывай глаза.