Дорога для смертного

      Сухие степи распахнули свои просторы во все стороны. Разнотравье пестрило разноцветными яркими пятнами. В этом краю давно властвует весна. Лишь грубая красота этих мест вызывает далёкое чувство счастья. Кем бы был менестрель, если бы никогда не видел красот мира? Он их раньше никогда не замечал. Он даже и думать не смел, что вот так будет пробираться через высокую грубую траву и легко касаться цветов. Но сорвать их он не смеет. Что толку? Завянут и умрут. Пусть же живут и радуют. На обратном пути бродяга встретит осень вместе с этими унылыми просторами.       А пока он разглядывал серую даль и отгонял надоедливых летающих насекомых, в далеке заприметил небольшую деревушку. А где дома, там и вода. Так и было – за строеньицами в низине длинной верёвкой протянулась тонкая речушка, а вдоль берега выстроились пышные деревья. Менестрель облизнул сухие губы в предвкушении, когда живительная влага окажется в ладонях.       Пройдя деревушку мимо, бродяга спустился к берегу. Он спрыгнул с седла и отпустил жеребца, и тот поторопился нагнуться к воде, чтобы жадно черпать её языком. Наездник же сбросил с себя плащ, осторожно отставил гитару, стянул сапоги и, закатав штанины, вошёл в реку. Было приятно ощутить прохладу влаги после столь долгого блуждания по сухим степям. Набрав в ладони воду, менестрель выплеснул её себе на лицо так, что и белая рубаха изрядно намокла. Набрав второй раз, он наслаждался каждым глотком.       Вдоволь напившись, бродяга пошёл за конём, с удовольствием рассекая ногами холодные потоки прозрачной реки. С усилиями оттянув жеребца от воды, он привязал его за повод к ближайшей раскидистой иве и стянул с рыжих боков пустые фляги. Устало вздохнув, менестрель принялся наполнять их водой в дальнейший путь.       Освободив Натс от всей ноши, парень перебрал все вещи – мало ли, кто что мог стянуть в городе. Но на сколько он помнил, всё на месте. Ещё раз осмотрев удовлетворительным взглядом своё небольшое имущество, бродяга оглянулся вокруг.       Следующим делом был сбор хвороста и подготовка местечка для костра. Менестрель посмотрел в сторону деревни. Где-то там из-за холмов в розоватом свете закатного солнца в высь поднимались полупрозрачные столбики дыма. Ночью ощутимо холодно по сравнению с днём, когда палящее солнце на протяжении всего твоего пути упорно следит своим жгучим взглядом.       Насобирав хвороста, путник вернулся к месту своего ночлега. Вновь взглянув на потемневшее небо, он принялся разводить костёр, предварительно убрав как можно больше сухой травы вокруг или засыпав место песком с берега. Не хватало ещё пожар устроить, ведь это довольно легко сделать в такой сухой степи. Когда ветки стали трещать, и яркое пламя заколыхалось, было уже довольно темно. Тепло огня нежно дотрагивалось кожи, и теперь можно было отдохнуть и подкрепиться. Конечно же неизменной едой путника - ячменными лепёшками. Натс же пыхтел где-то в стороне, срывая молодые листья и траву.       Вокруг царила тишина. Если можно назвать это тишиной. Здесь было тихо, но по-своему: звонко журчала река, шелестели кроны деревьев от лёгкого дуновения ветерка, трещали сгораемые ветки, где-то вдалеке изредка ухали совы, а в траве попрятались сверчки и стрекотали всё громче и громче, предупреждая, что становится всё холоднее. Солнце совсем скрылось за горизонтом, оставив лишь тёмно-фиолетовый след, растянувшийся вдоль земли. Всё остальное же небо усыпало огромным количеством звёзд.       Менестрель накинул на плечи свой выцветший плащ, взял в руки гитару и поудобнее расположился у костра. Огонь бросал неровный свет на инструмент, и струны сверкали тёплыми искрами. Грубые пальцы вздёргивали их, и тихие стоны тревожили воздух, и всё вокруг будто бы стонало тоже. Вместе со струнам, вместе с душой бродяги. Ветер перестал играться с листьями и принялся хмуро завывать, река мрачно чернела, отражая серую луну. Всё вокруг будто изменялось вместе с мыслями гитариста. В них не осталось места для полевых цветов, вместо этого в воспоминаниях звенела в протяжной песне сталь.       Рано утром, когда деревенские ещё не погнали скот на пастбища, бродяга уже блуждал по улочкам, осматривая домики. Он бросил быстрый взгляд на стену одного дома, обклеенного объявлениями и плакатами и, увидев одну знакомую бумажку, поспешно накрыл голову капюшоном и прибавил ход коня, направляя его к ближайшей дороге, ведущей из деревни. Надо же, даже сюда вести дошли.       Когда полоса реки была далеко позади, менестрель позволил себе расслабиться и насладиться порывами сухого ветра. Скоро показалась неширокая дорога, тянувшаяся через многие километры степей и изъезженная вдоль и поперёк бесконечными копытами и телегами. Оставив коня послушно и неторопливо шагать по земле, менестрель запел тоскливым просторам: Я родился в городе теней, Я бродил по улицам дождя, Серым пеплом по воде летел, Черным шпилем небеса порвал. Я – зеркальный, я – ничей, Я – сбежавший от людей В свой город чëрных крыльев и дорог, Я снова проклят, я опять промок. Проходите мимо строем и толпой, Я уже спокоен так, что одинок. Это даже к лучшему идëт, Я с самим собою разделю глоток. Я – зеркальный, я – ничей, Я – сбежавший от людей В свой город чëрных крыльев и дорог, Я снова проклят, я опять промок. А по камню мостовых стекает пыль, Я устал любить, любимым я не был. Я уже не жду, не верю, ухожу, Я в дожде растаю, память разряжу. Я – зеркальный, я – ничей, Я – сбежавший от людей В свой город чëрных крыльев и дорог, Я снова проклят, я опять промок. Будет время плавиться сквозь дождь, Я уйду с надеждой не вернуться. Только небо чëрный шпиль прорвет, Не услышать, не сказать, не оглянуться. Я – зеркальный, я – ничей, Я – сбежавший от людей В свой город чëрных крыльев и дорог, Я снова проклят, я опять промок. Я – зеркальный, я – ничей, Я – сбежавший от людей В свой город чëрных крыльев и дорог, Я снова проклят, я опять промок...