Дорога для смертного

      Над головой кружат белые чайки. Будто вороны, только морские. Будто хотят заклевать какого-нибудь зазевавшегося человека, но они пикируют лишь в воду, вылавливают рыбу или удобно устраиваются на её поверхности. И кричат, противно кричат, будто собака плачет, будто животное безжалостно избивают. Странные птицы, подумал менестрель и опустил взгляд в воду.       Чёрные волны расплывались под судном, шипели, разбивались пеной друг о друга, исчезали вдали. Берег был далеко, тянулся серой неровной полосой над морем, казался таким одиноким. Бродяга всё смотрел туда, в эту даль, потом смотрел в воду под кормой. О паруса ударялся ветер, ткань громыхала, моряки что-то кричали друг другу, устало скрипели мачты.       Менестрелю не было до них дела. Он всë смотрел в воду, в эту чёрную песплодную глубину моря. Вода не шумела, она будто шептала, будто пели те русалки из легенд – окунись в волны, утони в них, погрязни в этой черноте. И карие глаза пустели, не отрываясь.       Сколько раз смерть звала бродягу, сколько раз она шла рядом, держала за руку, сколько раз поднимала свою тупую косу над его шеей, однако каждый раз ударяла мимо, будто издевалась. Менестрель слышал, как она смеялась своим жестяным смехом. Так смеётся сталь.       Рядом тихо приближались шаги, под ними скрипели доски. Человек подошёл совсем близко, тоже облокотился о фальшборт, тоже посмотрел на воду. В его карих глазах тоже было место тоске и печали, тоже было место пустоте, но губы утверждали обратное – коротко и весело улыбались, щурили глаза. Этот человек будто не бездну видел под собой, а ручей с золотыми рыбками.       Вообще, это очень странно сейчас – стоять рядом с ним. Неясно всё это: его улыбка, его глупость в разговоре, но такая отточенность в движениях и такой внимательный взгляд. Он идёт туда же, куда направляется и менестрель, и случайная встреча трижды не может быть совпадением. Один попутчик в дороге – ничего сверхъестественного, всего лишь довести до королевства Вонгола и расстаться. Тем более он не знает особенностей местности, людей, городов. Бродяга не тот, кто может спокойно стоять в стороне, естественно он помог. И сейчас они вместе уже бороздят моря.       Мачты рыдали, держали паруса, тащили корабль.       Полоса земли стала медленно приближаться, но продолжала оставаться такой же серой и невзрачной. Где-то недалеко скулила собака, уставшая от долгой качки и плача чаек.       — Чему Вы улыбаетесь? — вдруг решил спросить менестрель своего нового временного приятеля.       — Не знаю, — пожал он плечами. — Вспоминаю разное.       Бродяга отошёл от фальшборта и направился куда-то по своим делам, мерно отстукивая сапогами шаги по доскам. Ямамото остался стоять, вглядывался вдаль. Точно также однажды он плыл на судне, точно также медленно приближался далёкий берег большой земли. Он бежал. Просто бежал с такими же, как он, из закрытой от внешнего мира страны. И теперь не знает, что делать дальше, как быть.       Он только лишь умеет убивать.       Они только лишь умеют убивать.       Как странно путешествовать с человеком, которого не знаешь. Как странно путешествовать с тем, о ком знаешь, что тот убийца. Слухи, бесконечные слухи, выцветшие и оборванные листовки на стенах с надписью "разыскивается", кинжал в рукаве, револьвер за пазухой. Почему же?       Ямамото вздохнул, схватился покрепче за фальшборт, волна громыхнула, подняла судно, улеглась. Такеши обернулся, зашагал к псу, свернувшемуся колачиком меж бочек. Заметив приближение человека, он слабо завилял хвостом, тихо ударяя им по дереву. Парень улыбнулся своему четвероногому другу, присел рядом. Пёс подставил нос под руку, чтобы его погладили, и Ямамото исполнил его просьбу. Животное сопело, пыхтело и по-своему улыбалось. Наверное, ему хорошо так, как он живёт сейчас. Он тоже создание дорог.       Менестрель подошëл тихо. Облокотился о бочки, осмотрел своих попутчиков.       — Скоро прибудем, — лишь сказал он и ушёл к фальшборту, снова уставился в черноту воды.       Берег появился рядом очень быстро. Горы толпились позади, обвитые серыми угрюмыми тучами, а у их подножия кипел чёрным дымом порт, шумел прибоем, гудел человеческими голосами. Коней вывели из трюма, те устало передвигали ногами за людьми. Для них даже такое короткое плаванье очень утомительно. Теперь им нужно восстановиться.       Натс всхрапнул, негромко и приветливо проржал, когда узды оказались в руках менестреля. Бродяга успокаивающе погладил жеребца, вздыбил его огненно-рыжую гриву и повёл в город. Такеши последовал за ним, ведя за собой своего пегого коня, а следом бежал тощий рыжий пёс. Джиро, такое имя дал ему новый хозяин.       Небо очень быстро скрылось за светлыми вязкими тучами, будто испугалось чего-то.       Бродяги оставили своих лошадей у причала отдыхать после морской качки, заплатив за просмотр за ними местному бедняку. Вряд ли, конечно, он справится со своей задачей, если вдруг лошадей захотят отобрать силой. Единственное, на что надеялся менестрель, так это на то, что его имя, имя бессмертного, хотя бы немного отпугнëт местных разбойников.       Они шли между рядами базарных лавок, рыжий тощий пëс верно трусил следом, путался под ногами и, будто извиняясь, тявкал, когда об него случайно спотыкались. Такеши купил какой-то ломоть старого хлеба и бросил псу. Он сначала жадно вгрызся в чëрствый мякиш, а затем, заметив, что хозяин уже отделился, взял остатки хлеба в зубы и с недовольным урчанием побежал следом.       Путники разделились на одном из базарных переулков. Менестрель оглянулся, чувствуя на себе чей-то взгляд, а затем пошëл по торгашам высматривать товар. Он всë шëл и шëл до самого конца улицы, и там, так ничего и не купив, зашëл в какой-то тупик. Конечно же, он предполагал, что на него сейчас нападут, но не думал, что будет атакован маленькой самодельной динамитной шашкой. Взрыв от неë был небольшой, но оглушил достаточно. Щебень под ногами ощущался в ушах через вибрации.       — Приготовься, Савада Тсунаëши, — будто сквозь сон доносился его голос. — Я убью тебя и докажу, что ты не бессмертен.       Менестрель быстрым движением вскидывает из-за плаща руку с револьверов, поднимаем огни во, открывая полочку с оставшимся там порохом. Холодная тяжесть орудия давила вниз, но дуло не смотря ни на что смотрело только в голову врага, прямо в точку между злобно здвинутыми бровями, и даже не дрожало.       Незнакомец самоуверенно втянул в себя табачный дым из трубки, которую до этого держал в руках, выдохнул серое густое облако и стал поджигать пороховую шашку о тлеющий табак. Молодой человек совершенно не торопился с исполнением приговора, будто знал заранее, что менестрель не будет стрелять первым.       Подрывник поджëг фитиль пороховой шашки о тлеющий табак в своей трубке и, выдохнув сизый дым, бросил вперëд. Тсунаëши, не мешкая, выстрелил. Он не пытался уклониться от взрыва, потому что знал, что проклятье не даст ему погибнуть.       Улица заполнилась едким дымом, раздираюшим лëгкие, и серой пылью, разъедающей глаза. В глазах сначала потемнело, в ушах всë стихло, но через несколько минут бродяга уже мог осознавать этот мир чëтче и, когда дым рассеялся и пыль осела, увидел, как к атаке готовят ещë одну бомбу. Незнакомец до треска сжимал курительную трубку в зубах, так казалось даже в оглушëнном состоянии. Рана от пробившей плоть насквозь пули кровоточила. Чëрные ручьи стекали на мостовую, текли между камнями, смешивались с пылью. А он снова поджигал фитиль и смотреть на свою цель взглядом, полным настолько сухой ненавистью, что Савада почувствовал, как пересохло в горле, как больно стало вдыхать выгоревший воздух.       Бомба покатилась под ноги. Менестрель отскочил назад – не хотел вовсе лишиться слуха от ударной волны взрыва, ведь ему ещë слушать чириканье воробьëв в маленьких степных рощах у рек. Подрывник убежал, теряя кровь по дороге, роняя свою жизнь.       Тсунаëши вернулся на базарную площадь и вновь ходил по торгашам, делая вид, будто ничего и не было. А те спрашивали про взрывы, доносящиеся до них, но бродяга лишь отвечал, что ничего не знает. Отдавал монеты, забирал вещи и по обычаю был далëк и задумчив. И только рыжий пëс, Джиро, напомнил ему о том, что мир мыслей можно покидать время от времени.       На следующее утро путники покинули город. Лошади мерно и неторопливо отбивали копытами о камни, опустив голову. Ямамото и Тсунаëши шли рядом с ними, тянули их за узды, заставляли шагать быстрее. На окраине городка они разминулись – Ямамото пошëл вперëд, а Тсунаëши сказал, что ему нужно к оружейнику, и ушëл.       Возвращаясь же обратно, он никак не думал снова столкнуться с человеком, который в прошедший день пытался его убить. Незнакомец выглядел бледным и исхудавшим, а взгляд его был тëмным и тежëлым. Он стоял в узком переулке, окружëнный шестью мужчинами, и, похоже, ждал своей неминуемой гибели. К его горлу поставляли нож, тыкали пистолетом, а молодой человек лишь гордо рычал.       — Приношу свои извинения за то, что помешал, — менестрелю трудно проходить мимо таких ситуаций, и тут тоже не смог.       — Кто ты?.. — один из мужчин резко обернулся с оскалом, готовый убивать, но потом вдруг хищно улыбнулся, узнав прохожего. — А, так к нам проклятый пожаловал. Что вам угодно?       — Мне стало любопытно, — менестрель развëл руками, демонстрируя отсутствие оружия в них. — Не считаете ли вы, что нападение на раненого подобной толпой не есть признак вашей силы и власти, а наоборот?       — Хочешь помочь этому наëмнику?       — Вероятно.       Один из мужчин выстрелил, дым заполнил воздух, и Тсунаëши скрылся на миг за его пеленой. Тот, с кем он только что разговаривал, глава этих разбойников, увидел лишь метнувшееся рядом с ним рыжее пятно – плащ бродяги. Мужчина покрепче сжал кинжал в руке, обернулся и ударил. Звон металла оглушил. Савада выбил оружие из рук врага и сразу же атаковал сам. Лезвие жадно полоснуло руки мужчины, затем вгрызлось в плечо стрелка. Пока была секундная возможность для побега, Тсунаëши вздëрнул подрывника с земли и заставил его бежать.       Он сильно хромал тяжело дышал, тканевые повязки на ноге начинали всë больше вернуть, но, поддаваясь порыву, бежал вслед за тем, кого недавно хотел убить. Меж тем в глазах начинало мутнеть, а сознание теряться.       — Беги! — строго приказал менестрель.       Он запрыгнул на коня, Натс махнул головой и затопал по улице. Подрывник заметил стоящую у поилки лошадь и, не собираясь ждать, когда до него доберутся и добьют, быстро отвязал, запрыгнул в седло с хриплым выкриком из-за боли и погнал кобылу вслед за бродягой. Она недовольно проржала, лягнула задними ногами, но побежала. И позади остались лишь бой выстрелов и крик.       Они кричали, что вследвющий раз обязательно убьют их. Их и проклятого.       Гокудера знал о проклятом бессмертием, как его называли. Савада Тсунаëши, наëмный солдат и убийца, разыскиваемый многими. Его ищут ради того, чтобы убить его и получить за него большое вознаграждение. Но немногие ищут его ради того, чтобы нанять. Ведь он всегда выполняет свою работу, а ещë никогда не умирает.       Кобыла бежала рысью и недовольно мотала головой. Иногда лягалась, и в эти моменты в ногу больно упиралась пряжка от стремени. У бывшего хозяина лошади просто отвратительное седло. Подрывник старался сдерживаться, но от болевого шока сознание мутнело, перед глазами всë плыло. Рыжее пятно, менестрель в рыжем плаще и его конь, бегущие впереди, окунулись в мрак, да так там и остались. Звенела дорога копытами наших коней, Спокойное время прошло – мы уходим в туман. Два слова последних: «прощай» и «налей». Когда мы вернёмся, про то неизвестно богам. Наше тело заковано кожей надёжней, чем сталь. Наша синяя сталь смотрит в прорези глаз. Что вернусь, я, прощаясь, тебе не сказал - Нас не ждут и богов не попросят за нас. «Проклятые, проклятые, проклятые» – Вслед нам кричат. «Кто же ты, кто же ты, кто же ты?...» Губы молчат. «Где ты находишь покой?» Там, за рекой. В пыли и тумане лишь серые тени скользят. Ночные дороги – не реки, и звёзд не видать. Я всадник пути, и вообще–то, наёмный солдат, Но я не имею возможности просто устать. Устать от звенящих клинков и разрубленных тел, От крика «вперед!» и приказа «ни шагу назад!». И кроме войны я уже ничего не успел... Я воин дороги, наёмник и просто солдат. «Проклятые, проклятые, проклятые» – Вслед нам кричат. «Кто же ты, кто же ты, кто же ты?...» Губы молчат. «Где ты находишь покой?» Там, за рекой. Над нами лишь чёрные вороны застили свет. И кровь отирая с меча, ты вздохнешь: «Повезло...». А бой этот длится почти уже тысячу лет, Но с нами пока что удачи дорог колесо. Вернёмся, как раньше, туда, где, конечно, не ждут, Но где не прокисло вино и не кончился хлеб. Заплатим, и там нам, быть может, по новой нальют. И снова в дороге мы встретим рассвет. «Проклятые, проклятые, проклятые» – Вслед нам кричат. «Кто же ты, кто же ты, кто же ты?...» Губы молчат. «Где ты находишь покой?» Там, за рекой... Там, за рекой... Там, за рекой...       Ещë прошлогодняя жëлтая трава неприятно впивалась в шею и щеку. В ноге резко стрельнула боль, но Хаято сдержался и не простонал. Он прерывисто выдохнул и дослушал песню.