под тенью золотого виноградника

      —Да, Юль, я тоже уже скучаю. Надеюсь, это не затянется надолго, — в руках девушки пара сумок, телефон опасно зажат между плечом и ухом, русые пшеничные пряди невольно рассыпаются, словно нарочно, перед изумрудными со светлой дымкой глазами. Она молится, чтобы не поскользнуться на идеально вымытом паркете, смотря только себе под ноги. Её внимание рассеивается, когда назло двухметровая фигура сталкивается с ней, нахально ухватив девушку за рукав, — чёрт возьми, поаккуратнее нельзя?       —Лизавета, безусловно, сегодня всё для Вас, — он отпускает её руку, играя победными бликами в приторно-синих глазах, — кстати, моя комната на втором этаже первая справа, ты можешь приходить, когда захочешь, детка.       Всё могло быть совершенно иначе. Его могло в принципе не быть здесь. Но рыжий парень уже был в снятом двумя семьями особняке посреди бушующей, но в то же время неоспоримо спокойной природы. Ему нравилось чувствовать напряжение девушки, когда она всегда словно случайно оказывалась в его напористых лапах, в его сладостных фантазиях она была там постоянно. Ему нравилось понимать, что ближайшие пару дней сможет не спускать с неё глаз и оказаться с ней в желаемой близости.       — Да, Юль, этот рыжий пидор тоже здесь. Я просто в шоке, сама не понимаю… — её бархатный раздраженный голос стихает за стенами комнаты, пока Кашин обдумывает самые доступные пути к своей цели. Она манила к себе любая. Ему нравились её тонкие изящные запястья, хрупкие пальчики, колени, шея, ему всегда хотелось сжать её ладонь в своей руке. От неё веяло робостью, играющей на контрасте с твёрдой уверенностью, веяло слабостью и нежностью, но в то же время отталкивало упорством и упёртостью. Она совмещала в себе все сразу и заполняла все пространство вокруг себя терпким ароматом пряных цветочных духов. Она была той, над которой хотелось властвовать, которую хотелось в одну ночь подчинить себе на остаток жизни.

***

      Помимо двухэтажного огромного особняка с очаровательным, но в то же время скромным цветочным садиком, на забронированной территории красовался теннисный корт. Идеально натянутая сетка манила попытать удачу в соперничестве, по безупречно ровному резиновому покрытию хотелось пробежаться в новеньких кроссовках, красуясь перед самой собой, чтобы где-то внутри себя понять, что раскрепощенной и открытой быть можно. Но вместо этого сдержанная улыбка на сосредоточенном лице, идеальный конский хвост с двумя выпущенными короткими прядями, белый топик и спортивные шортики. Неред чувствовала, что впервые вышла за собственные рамки, но ей нравилось чувствовать позволение самой себе размыть чёткие правила и стереть границы, навязанные обществом, в котором она жила всю свою сознательную жизнь. Она ощущала себя комфортно и расслабленно, она знала, что это важнее наболевших манер речи и поведения.       Когда Кашин был менее чем в пяти метрах от девушки, вся её уверенность испарялась из четкой осознанности, он словно забирал её с собой, но она никогда не позволит себе показать ему этого. Усмешка на веснушчатом лице раздражает настолько, что хочется швырнуть теннисную ракетку прямо в его довольную, но оттого не менее наглую морду. В синих глазах переплетаются с зеленоватыми оттенками потоки буйных рек, но в изумрудных напротив таится спокойствие и снисходительность. Она чувствовала свое превосходство перед ним и даже в сладкоголосом уничтожающем молчании понимала его вызов. Ей показалось, что они вечно будут стоять друг перед другом в расстоянии, равном теннисному столу, и, чуть щурясь от майского солнца, враждебно глубже и глубже смотреть в глаза друг другу, всё больше проникаясь соперником.       — Неред, можешь даже не брать ракетку, у тебя нет шансов, — он подбрасывает теннисный мячик и ловит его левой рукой, — закати губу обратно и выбери противника послабее.        — Слабее тебя только мертвый, так что прекращай трепать языком и подавай мяч, мы так с тобой до ночи будем стоять, пока ты разберешься, — девушка закусывает губу, замечая родителей по правую сторону от себя. Злость смешивается с агрессией, требуя любой ценой утереть Кашину нос.       Первая подача была Кашина, мяч рассёк воздух с громким свистом и пролетел, не задев сетку. Девушка ловко бегала по своей территории, как можно старательнее работая ракеткой и ожидая, пока противник сдастся из-за недостатка кислорода. Но уступать было вне плана рыжего, несмотря на то, что всю игру его глаза бегали не за мячом, а за девушкой, чьи волосы вечно мешали смотреть на сосредоточенное лицо. На лбу выступили капельки пота, руки дрожали от перенапряжения, но Лиза не собиралась уступать победу. Кашин бил по мячу с такой силой, что он каждый раз пролетал над головой русой, но та постоянно и умело останавливала его, ориентируясь быстрее, чем противник.        — Кашин, ты проиграешь в сухую! Отстаешь на сорок очков! — самодовольно крикнув, Елизавета встала на заднюю линию подачи. Оценив ситуацию и поняв, что если ударить ракеткой не слишком сильно, чтобы мяч упал рядом с сеткой, Данила даже добежать не успеет. Отличившись хитростью, девушка делает финальный удар, который бесспорно приведёт её к победе. В это время Кашин даже понять не успевает, ведь всё свое внимание он отдаёт блестящей коже ног девушки, периодически поднимаясь взглядом выше. Он несколько раз пожалел, что вышел на корт именно с ней, ведь шансов у него не было. Каждая миллисекунда, пока мяч был на стороне Лизы, он смотрел только на неё, пытливым взглядом оценивая тело, которое раньше ему не удавалась видеть настолько оголённым. Мяч тихо опускается перед сеткой, но Даня даже с места не сдвинулся, продолжая испепелять русую.        — Ты проиграл! — девушка победно разворачивается, не оборачиваясь уходя в сторону родителей. Лиза ликует внутри, самодовольно ухмыляясь, разрешив всем посмотреть на феерическое поражение парня.        — Я только начал, — шепнув что-то неразборчивое в ответ, Кашин протирает лицо полотенцем, от злобы бросив его на землю. Она бесила его каждой ухмылкой, каждым незначительным словом, но нравилась каждым телодвижением, каждой частью тела. Она плавно порхала над его самолюбием, словно нарочно задевая и поддразнивая своим лёгким крылом.

***

      В душевой было невыносимо душно, сыро, и в то же время пахло чем-то приторно-ягодным, мягкий шлейф аромата тянулся за девушкой до раздевалки. Влажные пшеничные локоны, чуть завиваясь, кончиками подламываются у плеч, еле касаясь выступающих ключиц, с них осторожно стекают капельки воды, ветвистыми дорожками спускаясь по девичьему телу с особым изяществом. Она прячет румяные щеки в полотенце, промакивая кожу лица. Пусто и тихо, уединённо. Неред удается спокойно выдохнуть и просто расслабиться наедине со своими мыслями. Бархатное мягкое полотенце нежно касается лица, она утопает в нем, как в теплом облаке, ноги гудят от усталости, а голова от надоедливых мыслей, противно роящихся и не дающих покоя уже какой день подряд.        — Девочка моя, ты ничего не перепутала? А, в прочем, это даже неплохо, — на протёртой лакированной лавке восседал Кашин. Его волосы также были влажными и оттого чуть вьющимися, голубые глаза стали едко-синими, он медленно встаёт, не отрываясь взглядом от хрупкого силуэта девушки.        — Чёрт возьми, когда ты оставишь меня в покое?! Уйди, дай мне одеться, — она отступает на пару шагов назад, опуская ресницы на влажный пол. Спёртый воздух оседает в легких, её грудь вздымается от тяжелых вдохов, дающимися ей с трудом. Взгляд юноши разжигает её изнутри, внезапно и пугающе она чувствует томящее желание, но всё же отступает, пытаясь с ним бороться. Русая не может сознаться в себе, что парень разжигает её внутри, снаружи, разжигает её всю и сразу, что даже его невнятный шепот, схожий с шепотом листьев в черте леса на одиноком берегу, заставляет её краснеть. С ней было это впервые. Её робость была изящна, аккуратна, её сердце тихо сжималось от чувства вины за свои нахлынувшие эмоции.        — Давай заключим контракт на моё полное право раздевать и одевать тебя тогда, когда я захочу, малышка? Ты же всё видишь, чувствуешь, понимаешь. Чего ты боишься? — он склоняется перед ней, с любопытством пытаясь разглядеть в её еле-видимых веснушках, скромно рассыпавшимся по фарфоровой коже, разрешение, позволение — что угодно, что могло бы дать ему право дотронуться до её мягкой, словно детской кожи. Парень осторожно приподнимает её лицо за подбородок, мечтая встретиться с её глазами, что она старательно прячет под пушистыми ресницами. Он смотрит на неё равнодушно-ласково, с наивным детским интересом, скрывая животное желание и ни с чем не сравнимое ощущение полной эйфории от предвкушения достижения заветной цели. Ему надоело вечно отмечать у себя в голове то, насколько она чертовски хороша, как её запястье бы идеально сжалось его рукой. — Ну же, посмотри на меня.       Её изумрудные глаза распахиваются, открыто смотря в его глубокую синь. Девушка теряет контроль над собой и своим телом, когда он невесомо проводит ладонью по девичьему бедру и тянет полотенце, скрывающее желанное тело, вниз. Кашин выдыхает ей прямо на ухо, а её рука покорно перестаёт сжимать ткань, позволяя ему оказаться в близости, которую она не доверяла никому ранее. Русоволосая подчиняется его движениям, позволяет себе переступить через моральное сопротивление и быть в его руках здесь и сейчас. Желание становится еще более непреодолимым и всепоглощающим, в наполовину освещенном воздухе разливаются тени, осторожно ложась на её лицо с плотно закрытыми глазами. Данила мягко и медленно накрывает её губы своими, неторопливо целуя, одной рукой прижимая как можно к себе за талию, другой плотно ухватившись за тонкую шею. Он наслаждался каждым её вдохом, сводящим его сознание с ума. Все исчезает, кроме нежности ее тела, яркие моменты сменяются незабываемыми ощущениями. Неважно сколько раз, этого всё равно не будет достаточно.       Парень прижимает хрупкое тело к шкафчикам, углубляя поцелуй. Кончиками пальцев он блуждает по изогнутой спине, спускаясь вниз к тазобедренной косточке, скрытой тканью невинных белых кружев, что хочется разодрать в клочья, но он лишь оттягивает их, вынуждая её прерывисто выдыхать прямо ему в губы. Его теплая рука спускается ниже, перебирая атласную кожу под пальцами, наконец заставив девушку издать отчетливый стон.        — Прекрати, мы не должны, — это вырывается непроизвольно, но беззащитно, тихо, как мольба самой себе. Лиза обхватывает его запястье, но не набирается сил, чтобы оттолкнуть его руку. Юноша пропускает её слова мимо ушей, целуя ключицы и плечи, рукой тянется за застёжку бюстгальтера. Он чувствует каждое её движение, чувствует, что она вся, полностью ему подвластна, что каждый её вдох и выдох под его четким контролем, — я сказала, хватит!       Девушка с силой отталкивает его, раздраженно собирает вещи и скрывается в душевой, чтобы одеться там. Её раздражало всё: то, как её тело реагировало на его касания, то, как она вся горела перед ним, её желание, её слабость перед ним. Она казалась себе пойманной, даже для самой себя. Зеленоглазая бы отдала всё, чтобы вернуть обратно упущенное время и отдаться бурному потоку желаний, она бы пожертвовала честью и благородностью, что текла в её крови. Но во всех этих обезумевших мыслях каждый раз что-то щелкало, не давая окончательно принять решение. Когда она видела его, появлялось неконтролируемое ощущение, что внутри живут два человека. Ярость смешивалась с нежностью, страсть с ненавистью, ощущение борьбы притуплялось, когда он касался её. Не существовало никого, кроме этих двоих. Елизавета понимала, что его ласковые движения скрывают корыстные цели, но одновременно с этим обнажают настоящие планы на её тело.

***

      Лиза подняла волосы в высокий хвост, выпустив пряди светлых волос на лицо. Поелозив щеточкой туши по ресницам, девушка пыталась разглядеть себя в зеркале, наконец поняв в кого она превратилась, кем стала, когда словно летним ветром в распахнутое окно ворвался Кашин в её чудесную жизнь. Она устала винить во всём его, устала притворяться, что её жизнь — самый лучший подарок. Поправив ремень на брюках, Лиза наконец надевает пиджак, устойчиво вставая на туфли-лодочки бежевого цвета. Перед самым выходом она проводит по губам вишневым бальзамом, завершая образ.       Отец галантно открывает двери ресторана, впуская в теплое строгое помещение семейство. Тяжелейший груз падает на мрамор с плеч Лизы, когда она, незаметно оглядевшись, среди зарезервированных столиков и всех присутствующих не замечает рыжую макушку. Плечи своевременно расправляются, на лице появляется искренняя улыбка, сразившая наповал не один десяток персон мужского пола. Девушка опускается на стул, позволяя отцу пододвинуть его, тем временем уже рассматривая меню, мечтая о каком-нибудь свежем филе рыбы. Екатерина Аркадьевна и Наталья Леонидовна тихо шушукаются близ зеленоглазой, непринуждённо обговаривая салон маникюра. Обе красуются весомыми украшениями на длинных пальцах, на которые их мужья явно не скупятся. Главы семейств сидят на разных концах стола, но всё-таки умудряются поговорить о самой эффективной рекламе, которую переживали их компании. Роман старается похвалить дочь в каждом предложении, но семейке Кашиных не нужна похвала дочки партнеров, ведь они и так всё видят, чаще всего провожая её восхищенными взглядами, мечтая о том, что когда-нибудь их безумный сорванец найдет свою дорогу и станет хотя бы более похожим на представителей знатного рода. Девушка почти не слушает, думая лишь о том, как ляжет спать через два часа, плотно поужинав, но среди таких по обыкновению простых мыслей, каждый раз она упомянает Даню. Она боится лишь его безумного взгляда, обещая себе, что в следующий раз она обязательно нахально заглянет ему в душу, влезет по самое сердце, пробьется через грудную клетку. Но смелость и желание пропадает именно в тот момент, когда двери ресторана открывает рыжий в солнцезащитных очках синего цвета, сложив одну руку в карманы, а в другой держа телефон. Он идет, оглядывая стены ресторана, натыкаясь на каждую официантку, но лишь подмигнув той, уходит прочь. В тишине он огибает стол, выбрав из двух стульев именно тот, который стоит напротив девушки. Кашин спускает очки ниже по переносице, громко шмыгнув носом.        — А чё, вы уже заказали? И ничего да, что бедный Даня весь день ходил голодный?! Мне даже виски пришлось в номере вместе с девчонками пригубить, — самодовольно улыбаясь, тот хватает со стола салфетку, загибая её край за воротник белой футболки. Он видит, как Лиза буквально рушится от последней фразы, уже готовая уйти прямо сейчас. Но без боя она не дастся, было проверено на собственном опыте.        — Данила, не мог бы ты себя более сдержаннее вести? Сейчас тебе принесут меню, успокойся, — отец делает ему замечание, сдавливая в руке позолоченную вилку, которой только что ел салат с мясом. Сын знает, что такое поведение просто выводит отца из себя, но он здесь не из-за идиотского званого ужина, а из-за белокурой стервы, которая оборвала все его планы.       Через десятки минут тишины, Лизе наконец приносят рыбу, вместе со стейком Кашина, и она молится, лишь бы тот не устроил скандал по поводу его прожарки. Семейства сидели тихо, лишь изредка комментируя подачу блюд. На удивление всем, Данила спокойно взял тарелку, накалывая на вилку весь кусок, медленно откусывая и пережевывая. Ножом он набирал соус, позже слизывая его языком. Всё это время он лишь смотрел прямо, стараясь не выдавать себя из-под опущенных очков. Светлые пряди чуть касались румяных щек, пока девушка так нервно, но совершенно культурно и сдержанно поглощала рыбу.        — Елизавета, а Вы где-то учитесь или уже работаете? — прервав безнадежную тишину, отец Дани резко забормотал. Покой всем давно надоел, и каждый думал лишь о том, какой вопрос задать, чтобы поддержать угасающую беседу. Роман привычно для себя самого занервничал, прекрасно помня, чем заканчивался каждый разговор о жизни единственной дочери.        — На данный момент учусь в университете, уже третий год, — девушка отпивает из бокала вино, делая прерывистые глотки.        — А на пары-то ходишь, или как я, по молодости, прогуливаешь? — Владимир прыскает себе в руки, не скрывая усмешку. Несмотря на то, что Лиза казалась ему очередной избалованной девицей, он считал её слишком хорошей для семейного бизнеса. Она была слишком мягка и добра.        — Я учусь, — потупив несколько секунд, Лиза обдумывала следующие слова и реакцию всех за столом. — на бюджете.       За столом вновь повисла тишина, пока семья Кашиных всеми возможными силами пытаются скрыть удивлённые глаза. Для всех присутствующих было явным шоком, что дочь вполне обеспеченных людей учится на бюджете в одном из вузов Санкт-Петербурга. Они допускали мысль, что девушку засунул туда отец, но Лиза уставала доказывать, что уже три года она живет самостоятельно и независимо от своих родителей. Никто не верил, а девушка лишний раз подумывала о смене фамилии, ведь жить с вечными издевками из-за состоятельности и некоторой узнаваемости её семьи было невыносимо. Владимир за столом закашлял, смотря себе в тарелку.        — А я думал, что такие как ты по-другому добиваются своих целей, ну, знаешь, разные там способы бывают, — с нескрываемой усмешкой, Кашин вытер уголки губ от кисло-сладкого соуса, облизывая остатки. Его целью было задеть русую, неважно сколько бы ему пришлось это делать. Он хотел сломать её, заставить ненавидеть себя ещё больше, а потом иметь её столько, сколько захочет, чтобы в конце русая даже не скрывала отвращение к самой себе.       Не выдержав, Лиза громко отодвинула стул и бросила на скатерть нож, хватая со спинки стула темный пиджак. Она хотела плакать навзрыд, позвонить лучшему другу с просьбой забрать её, хотела закрыться от всех чужих глаз, оставаясь наедине с самой собой, но ощутить холодок от его прикосновений она хотела не меньше. Постукивание каблуков по мрамору вывело её из собственных мыслей, когда она оказалась уже на улице, шагая в сторону общего домика.       Оставляя за собой десятки ступеней, русая забегает к себе в комнату, закрывая дверь на замок. Слёзы непроизвольно покидают глаза, предательски скатываясь к подбородку, пока девушка, прислонившись к деревянной двери, сползает вниз. Запуская руки в пшеничные волосы, Лиза ставит локти на колени, не оставляя попытки прекратить внезапно накатившуюся истерику. Мысли путались, словно завязываясь в узел, накрывая её снежным комом. Невозможно было разобрать, то ли она плакала от слов, сказанных Кашиным за столом или от собственной беспомощности в этой ситуации. Впервые за большое количество времени она не могла контролировать себя и свои эмоции, внутри будто жил другой человек и управлял ею. Колкость и ядовитость Дани была убийственна для неё, разрушая её доброе сердце. Громко всхлипывая, девушка пару раз ударила дверь, задавая себе сотни риторических вопросов. Ни на один из них в голове и мыслях не было ответа, лишь туман и холод окутывали душу.       Как гром средь ясного неба, за дверью послышался скрип деревянного пола, застигнув её врасплох. Попытавшись смахнуть слёзы, Лиза пытается пригладить растрёпанные волосы, шмыгая носом. Сил не было даже на то, чтобы встать с прохладного пола и дойти до кровати, в глаза по-прежнему стояла пелена солоноватых слёз.        — Эй, — громко крикнув на дверь, Кашин со всего размаху ударил по дереву, задерживая руку. Он не понимал, почему ему хочется вынести эту дверь, швырнув её в дальний угол комнаты. Вены и кровь терзала лишь агрессия и злоба, не давая и шанса здравому уму. — открой, блять, дверь! — ответа на просьбу не последовало, и сейчас он был бы рад любому сказанному слову от девушки, сидевшей по ту сторону. Кашин оседает с грохотом рядом, прислоняясь к деревянной перегородке головой и надеясь, что по счастливому стечению обстоятельств, русая откроет ему. Говорить он был не настроен, как и всегда, впрочем, но ему бы хватило просто обещания, что с ней всё будет хорошо.        — Уходи, пожалуйста, я прошу тебя, — задыхаясь от собственных слов, Лиза даже не могла пошевелиться. Она застыла, сидя на полу, ковыряя лакированную дверь и тщетно пыталась успокоиться, чтобы не сорваться вновь. Сдерживать слёзы она была уже не в силах.        — Что было в раздевалке днём? — он поставил вопрос в лоб, совершенно не задумываясь о том, какой ответ он получит и какой ответ его устроит. Кашин смотрел в пустоту стеклянными глазами, по-прежнему оставаясь тем, кого она так ненавидит.        — Черт, я не хочу видеть и слышать тебя. У нас не было ничего, что было у тебя со своими шлюхами, так что просто уйди! — к концу предложения перейдя на крик, Лиза поймала себя на мысли, что она в тупике отчаяния. — Просто, мать его, уйди от моей двери! Это максимум, что я позволю тебе сделать после всего. Я мечтаю никогда тебя не знать, уходи, не смей даже смотреть в мою сторону.       На мгновение, лишь на мгновение, его глаза становятся прозрачнее воды в океане, он загнан в угол и поставлен в тупик. Она не могла отрицать всего, но она будет это делать, ей ничего не мешает. Пустыми глазами еще раз взглянув на дверь, будто ожидая чего-то, он ударил кулаком по ней, спускаясь на первый этаж. На маленькой кухне горел торшер, освещая комнату. Достав из холодильника коньяк, который был спрятан им пару часов назад, он открыл его зубами, жадно впиваясь в горлышко. Он пил до тех пор, пока глотку не начало разрывать на части от спиртного, пока в глазах не стало темнеть от жуткой боли. Руки буквально горели, из глаз потоком разлетались искры. Первым на полу с грохотом оказался торшер, еще позже были разломаны все стулья. К боли прибавилась ненависть ко всему, костяшки были разбиты в кровь. Он метал кухню до тех пор, пока на лестнице не появилась девушка в розовой ночнушке. Она с удивлёнными глазами смотрела за происходящим, боясь подойти ближе.        — Хули ты пялишь?! Тебе недостаточно было? Или ты передумала и всё-таки разрешишь мне кое-что сделать с тобой? — безумные глаза почти не видели девушку, но он четко заметил, что она уверенно подошла к нему, задрав голову наверх. — Ты не представляешь как ты сексуальна в этой чертовой пижаме. Боже, Лиза, мне кажется, что я захочу трахнуть тебя, даже если ты наденешь мешок из-под картошки.        — Ты слишком пьян, иди спать! И я сейчас не шучу, ей богу! — она злобно опускается на колени, принимаясь собирать остатки мебели, складывая их на стол. Слезинки непроизвольно скатываются по щекам, но она отворачивается от него.        — Почему ты плачешь? — он хватает её за запястье, смотря прямо в глаза. За пушистыми ресницами скрывается лишь ненависть и боль.        — Что тебе непонятного в просьбе пойти спать, твою ж! — русая вырывается, отталкивая его как можно сильнее. Её силы были несоизмеримы с его весом, поэтому Даня лишь пошатывается, уходя в сторону лестницы, оставляя девушку наедине с погромом, с незаслуженной ненавистью к себе. Он порывается вернуться, поцеловать её, но становится слишком поздно, когда его голова касается подушки.