Вступление. Часть 4. Публичные места.
13 сентября 2020 г., 15:30
***
— Не дергайся ты, Лиля, сиди ровно! — засучив рукава и стараясь заплести ровную и красивую косу, пробормотал Союз Люцие. Он даже высунул язык, так он старался. — Да сижу я! — Беларусь болтала ножками, на которых, кстати, уже были надеты беленькие чулочки, и терпела издевательства над ее русыми, как у отца, но шелковистыми волосами. Через пару минут недовольного пыхтения над заплетанием в волосы белую ленту и попыток как то закрепить все это великолепие резинкой, которая все время как на зло соскальзывала с пальцев, Совет наконец воскликнул «Готово!» и этой фразой позволил девочке убежать в прихожую к ждущим уже минут десять старшим братьям. Но эта работа была не напрасна: волосы беларуски действительно выглядели красиво, особенно если сравнивать с их состоянием до каких либо манипуляций гребешком и деревянной расчесткой, тогда она была похожа на один большой одуванчик, который так и хочется подойти и сдуть. Мальчишки встретили Беларусь, стоя у входной двери уже в шубках, лишь Украинец никак не мог завязать шнурки в ботинках. — После школы заберешь Люцию, у нее сегодня классный час, зайди за ней после… да, шестого, нигде не задерживайся, сделаешь уроки — можешь погулять, суп в холодильнике, разогреешь на плите. — задумчиво сказал Виктор, передавая России в руки связку ключей, а затем наклоняясь к Белоруси чтобы надеть на нее детскую ушанку. — Ключи не просри. Я вернусь в… где то восемь, проследи за… — Младшими, паяльник включенным не оставлять. — русский-младший открыл дверь, выходя в подъезд сталинской высотки и освобождая проход младшим. — Знаем, проходили. Совет проводил детей усталым взглядом, попрощавшись. Закрыл дверь на все 4 замка, после чего прошел в свою уже привычную комнатушку, свалился на кровать. Ведь он спал только… 3 часа?! Итак, сейчас в душ, желательно холодный, высушить волосы и заполнить кое какие документы до собрания. Быстро!***
Кто шагает дружно в ряд? Пионерский наш отряд! Прихватив с собой кожаные портфели и идя по бульвару, который ночью не хило засыпало снегом, три пионера и октябренок, весь младший класс которого все время дразнят «шоколадками» из-за цвета формы, то и дело потирали руку об руку, чтобы хоть чуточку согреться на морозе. Вокруг дети тоже направляются в гимназию, кто-то из них одет в шубку, а кто-то и в осеннее пальто. Тима готов поспорить, что в более легкую одежду, не по сезону, одеты немецкие или французские школьники, потому что только они такие безалаберные и только до них не дошло, что тут далеко не тропики. Привыкли к европейской зиме, что сказать. Советские ребята были в цигейковых шубах, на некоторых несколько шапочек, одна поверх другой, выход на улицу в это не теплое время года для них был подобен выходу в открытый космос. — Eeeh! Warte auf mich! Ой, тоесть… подождать! — сзади раздался чей-то голос. Россия обернулся. В их сторону бежал, оставив своего брата где то позади, надоедливый троешник — ГДР, с расстегнутой курткой и слетающей детской ушанкой. Вздохнув, Тимур остановился. — Я… я догнать вас пытаться. — с одышкой, спешно произнес взъерошенный Рихард, поправляя шапку на голове. Русский он начал учить только в прошлом году из-за нездоровой тяги к советскому быту и пионерии, поэтому языковой барьер все же мешал общаться с носителями этого грубоватого языка. После бега в зимней одежде становится очень жарко, немец весь вспотел. — На! — достав из портфеля помятые листки бумаги, раскрашенные цветными карандашами, протянул их своему товарищу. Это были страницы школьной газеты, которую — уже пол года! — писали Тимур и его друзья, Германская Демократическая Республика работал «иллюстратором». Газета была написана на разных языках: на немецком, русском, французском и английском, на тех языках, на которых говорили ученики школы. Так вот, Рих предусмотрительно решил передать это Раше, ибо знал, что первый урок у них — немецкий, и заниматься они будут раздельно. — Премного благодарен. — приветливо улыбаясь, протянул тот. Пионер выхватил у ГДР из рук очень даже ценные, конечно по меркам детей, бумаги и засунул их к себе в сумку, аккуратно вложив между потрепанными учебниками с пожелтевшими от старости страницами и надписями вроде «Маша дура!» на полях. Тима махнул рукой в ту сторону, куда эта компашка, собственно, и направлялась, вот мол, идем с нами, и подтолкнул Беларусь туда же, слегка ударив по плечу. Рих был очень рад обществу русских пионеров, по этой причине вприпрыжку последовал за ними.***
Какие то документы, опять. Правильно не безызвестный и, кстати, любимый поэт Союза писал: «Я волком бы вгрыз бюрократизм.» И правда, пусть эти проклятые бумажки катятся к «любым чертям с матерями». Еще одна стопка бумаг. И еще одна. Товарищ Виктор поднял свой взгляд с листа бумаги, испечатанном приевшимся за эти политические десятилетия шрифтом «Red Oktober», на свою небольшую комнатку. На стенах, обклеенных бежевыми обоями в цветочек, красовались советские плакаты, рисунки детей (самым любимым у Совета был рисунок Люции, на котором она вместо чаек приклеила старое фото Николая Второго, где он изображал самолет.), и даже старые черно-белые фото, в пыльном углу стоит заброшенная Витей несколько лет назад гитара, но на которой до сих пор играет Казахстан, с небрежной надписью «Винтовка это праздник!», полки, которые чуть ли не падают от веса множества толстенных книжек, особенно среди них выделяется потрепанная «Das Kapital» в ярко-красной обложке, неудобная кровать- полторашка, которая осталась еще, кажется, со времен Царя-Батюшки, и окно, выходящее во двор. Нерушимый вновь перевел взгляд на стол: под лампой стояла рамка с фотографией его и Китая, один вид этой весточки из сорок девятого года заставил революционера грустно улыбнуться. Сейчас в их отношениях, конечно, не ладится, Лин, а именно так Витя ласково называл китаянку, все спорит про то, что Марксизм-Ленинизм давно устарел и слишком переоценен. С шестьдесят второго года выносит мозги СССР, видите ли, слишком она от этого самого Советского Союза зависит. Попробовала бы она отсидеть год в одиночной камере, три — или даже больше — проработать на каторге, и еще пять месяцев в психушке, сидя на каких то таблетках и каждый день терпя промывку мозгов, за эту чертову пролетарскую революцию. А она тут со своим Маоизмом. Дура.***
— Опять убежал к своим русским… — только и промямлил Германия, обиженно смотря себе под ноги. И так всегда. Одиноко? — «Ой, извини, там Тима меня ждет». Нужно с чем то помочь? — «Прости, Гер, я уже делаю что то там для России». Бесит. Стоит ли ему просто напросто… присоединиться? Герман ускорил шаг, пытаясь догнать пионеров и по дороге придумывая какое нибудь оригинальное и остроумное приветствие. Действо происходило недалеко от школы, вокруг были толпы учеников, состоящие из отдельных групп товарищей. Наконец, на горизонте показалась фигура с пепельно-каштановыми волосами в детской шинели, за ней и дорогой братец Германии — ГДР. Протискиваясь через толпы школьников, немец ускорил шаг в несколько раз. Бам! Лед под ногами дал о себе знать. Герман, поскользнувшись, упал на холодную землю. Очки слетели с носа, германец теперь ужасно видел, только пятна вместо четкого изображения объектов. Пытаясь наощупь найти нужный предмет, Германия заметил, что никто не пытается ему помочь, все только проходили мимо, устало смотря по сторонам. Отлично, значит скоро звонок. Итак, очки были найдены, ФРГ встал с асфальта. Возможно какую то травму он и получил, падение дало о себе знать колющей болью в затылке. Федерация даже обрадовался: не придется идти на эту, будь она проклята, физкультуру, ибо нашлась неплохая отговорка. Но голова кружилась, а значит разумно будет посетить медпункт. Вдруг вспомнив о былой цели, мальчик поднял голову и глянул в предположительное местонахождение пионеров. Русские и Республика, смеясь, заходят в здание гимназии. Не успел.***
Он шел по улице, с не до конца высохшими волосами, с документами в одной руке, с сигаретой в другой, с перекинутым через плечо портфелем и очень уставшим. Настолько уставшим, что, казалось, скоро просто упадет на землю. Из-за хронического недосыпа — мешки под глазами, из-за работы по 10 часов в сутки — уже мазоли на руках, из-за постоянных ссор с почти каждой страной из Совета — неохота даже видеть, даже вспоминать об его основной работе. Рейх? Нет. Союз. На горизонте уже виднелась автобусная остановка, подходя к ней, Виктор почуял вкусный запах, доносящийся из-за угла. Запах теплого хлеба, смешанный с ароматом горячего кофе. В животе сразу заурчало — поесть он так и не успел, да и не хотел, по крайней мере до этого момента. После 10 минут ожидания подъехал автобус номер 170, он как раз в центр и направляется. СССР не любил роскошь. Он ездил в Министерство на автобусе, жил в двухкомнатной квартире, ел в столовке и очень выделялся на фоне других стран, в основном капиталистических. Правые имели несколько больших квартир, может даже домов, как Америка, добирались до работы на собственной дорогой машине, конечно же, со своим собственным водителем, питались только буржуйской едой из рук своего собственного повара. Октябрьскому это было не нужно — он не хотел стать как свой отец, которого часто называл «поганым буржуем», а ведь в наследство остался огромный дворец, его Совет так и не решился отреставрировать и сделать какой ни будь галереей или даже зданием КПСС. С утра, на удивление, в общественном транспорте было довольно свободно. Заняв место рядом с окном и уперевшись лбом в стекло, СССР устало наблюдал за печальными лицами людей и серыми улицами, заваленные хрустящим снегом и грязью. Глаза постепенно стали слипаться, Виктора очень сильно клонило в сон, большевик быстро заморгал, но в конце концов все же задремал, улетая в царство Морфея.***
Третий Рейх приболел. Вчера было довольно холодно, а он, как назло, был в промокшей одежде. После сна ему стало паршиво, поэтому он отпросился с работы (он, кстати, работал бухгалтером после того, как вернулся из концлагеря), взяв больничный на неделю. Температура под 38, жуткий сухой кашель и першило горло, Дитрих никогда не обладал крепким иммунитетом. Не стоило ему все-таки ходить без шапки. ГДР, конечно, волновался за отца, но остаться с ним все же не мог, ФРГ равнодушно отвел взгляд, услышав, как их отец говорит о своей болезни. Поднявшись с ледяной кровати, нацист задрожал от сквозняка, но все же устало поплелся в ванную. За зеркалом, в котором Рейх увидел усталого человека лет тридцати, лежала аптечка, а в ней и все необходимые препараты. Среди антидепрессантов в ярко-желтой баночке и многочисленных лекарств от аллергии для Геры, Дитрих наконец откопал жаропонижающие средства и чересчур сладкий сироп от кашля со вкусом меда и каких то трав. Проглотив две таблетки без воды (не оставалось сил идти на кухню) и выпив ложку сладкой жидкости, нацист закрыл шкафчик и более детально посмотрел в свое отражение. «Жалок» — единственная его мысль в тот момент. Серая, до жути сухая кожа, заостренные скулы, темно-синие мешки под тускло-красными глазами, тонкие костлявые руки, вены просвечивали на запястьях, седые от войны и ужаса волосы, от былого образа кровавого Диктатора осталась лишь его убогая тень. Немец, закрыв окно и дойдя до своей кровати, плюхнулся на нее и укрылся несколькими пледами, было одновременно и холодно, и жарко. Стопы и руки коченели, само тело и в частности легкие пылали, замерз нос и губы. Побаливала голова, но это его не так тревожило. В мыслях всплыл он, высокий мужчина в пиджаке с нашивкой в виде Серпа и Молота, с повязкой на глазу и чудесными русыми волосами. С каких это пор Дит стал о нем думать в таком ключе? Месяц, может два назад? Ведь симпатия медленно, но верно перерастала во влюбленность, а он все отрицал это. Если и совершенствоваться — для него. Больше прихорашиваться незачем. У него нет никого, кроме детей и, может, этого поганого предателя Италии с Японской Империей, но о них Рейх даже думать не хочет, все это в прошлом. Мужчина закашлялся.***
Вот оно — величественное, высокое здание. Министерство, Совет Стран. Вокруг него и был построен Город N, для него этот город и существует. Под крышей, заваленной снегом, разноцветные и пестрые флаги абсолютно всех стран, вокруг тоже торчат из земли железные столбцы с развивающимися на ветру, как их сам Союз называл, «тряпками», над входом — Герб Мира. Но у Виктора только одно слово приходит на ум при виде этого герба, и слово это — «бардель». Здание, наполненное абсолютно лицемерными созданиями, которые готовы продаться кому угодно, только бы у этого кого-то было побольше денег. Своим товарищам они ударяют ножом в спину, перерезают им горло без малейшего сожаления, но зато с поддельными эмоциями на маске, натянутой на череп, оплакивают их потом. Самый яркий пример этому — США. В Мировую «помогал» коммунисту, но на самом деле торговал еще и с Третьим Рейхом, «it's just a business». Политические проститутки. Уже идя по темным, длинным коридорам с высокими потолками и стенами, покрашенными в серую унылую краску, СССР с головой погрузился в свои мысли. Подходя все ближе к заветной двери, ведущей в зал собраний и проходя огромное количество дверей отдельных кабинетов, коммунист издалека увидел фигурку пухлого человека в цилиндре и забавно сидящем на нем фраке. Капиталист и собственник, буржуй и заядлый любитель игр в казино, человек, который не отказывает себе ни в чем, и просто любитель плотно покушать бургерами — США. Главный враг КПСС с покалеченной коленкой — Люция ударила его из-за рассказов отца, в которых он выставлял американца, так сказать, не в лучшем свете, она довольно впечатлительный ребенок. Даже не поздоровавшись, Америка и Октябрьский одновременно схватили дверную ручку и попытались ее повернуть, но это не привело к каким либо успехам, они лишь запутали друг другу пальцы. Джим первым попытался оттолкнуть недруга, но Союз пихнул его плечо локтем в ответ. Это чуть не привело к драке, но, к счастью, они лишь ввалились в зал со словами: — Lame schmuck, fuck off! — он стукнул Витю кулаком в живот. — Бардельное хуйло, — большевик в ответ рефлекторно ударил Штаты по лицу, да так, что у него чуть не слетели солнечные очки с переносицы. — отожрал себе тушку, сука, даже… — Хватит! Замолкните оба. — Британия прикрикнул на них. Собрание началось пять минут назад. Советский Союз оттолкнул Америку, спокойно проходя к своему месту, будто ничего и не случилось. Сев за стол (на его месте была прикручена бронзовая табличка с надписью «USSR»), он разложил документы и стал устало слушать объявления от англичанина. В основном эти рассказы почти его не касались, а если и Совета упоминали там, то только изредка, поэтому он вытащил из портфеля книгу. У него было условие, закон, договоренность с самим собой — не зачитываться, слушать хотя бы немного, видеть рассказывающего хотя бы боковым зрением. С тревогой коммунист открыл на нужной странице и спрятал книгу в бумаги, заливаясь краской и поправляя еще не совсем высохшие волосы, чтоб они не лезли в глаза и не мешали читать. Пробежав желтыми глазами по строчкам, Союз прислушался: — Маоизм отличается от Ленинизма тем, что сочетает себе философию, но все же основой для него послужил Марксизм-Ленинизм, — в зале эхом раздавался звонкий, уверенный, немного задумчивый женский голос с китайским акцентом, от которого в груди у Октябрьского что то закололо. Низкая, узкоглазая девушка в красном кимоно без рукавов и с расшитыми золотой нитью узорами в виде маленьких вьющихся цветов, с черным пиджачком, накинутым на плечи темными шелковистыми волосами, длинной до пола, и татуированными от ключицы до запястья руками, тогда сидела за два места от мужчины и спорила с капиталистами. Причина душевных страданий Совета все эти шесть, даже больше, лет. КНР. — как вы не поймете? — Коммунизм есть коммунизм. Это — бред и фантазия. Неосуществимая фантазия. — спокойным, но брезгливым и скверным голосом ответил США. Видимо, сегодня без споров не обойдется. — Я это уже говорил. Зачем придумывать еще больше его вариаций, если это — бред? А, Китай? Их разговор продолжился, Советский слушал, но не мог отвести взгляд от коммунистки. Она — то, чего ему категорически не хватало. Он ведь потерял всякий интерес к жизни из-за отсутствия Ронг (Виктор не часто так ее называл, только когда был зол на китаянку. Однако у них были друг для друга отдельные прозвища, которые удобно было произносить им обоим, но об этом потом), ему стало скучно спорить об абсолютно любых вещах, хоть о политике, хоть об истории. Можно сказать, ему было интересно дебатировать только с Рейхом, за эти годы у них накопилось достаточно спорных тем для обсуждения. Тем более, их мнение и видение идеального государства, да и в целом мира очень отличались, публика требует хлеба и зрелищ, а бывшие враги как раз давали им второе. Все равно их слова не особо на что либо повлияют, им можно не боятся резких высказываний. Почти всегда решающие слова говорил большевик, возможно из-за робкости Рейха перед СССР, а возможно из-за невыигрышного положения немца, поэтому результат был очень даже предсказуем. Коммунистка спорила со странами про то, достойна ли она до оглушения громкого звания Сверхдержавы. КНДР, девушка с черным каре и взрывным характером, была в принципе не против, но большинство отнеслись к этому скептически. Глаза людей, и в том числе КНР, устремились на русского. Ее взгляд был не таким, как раньше, в нем что то явно изменилось. Красно-желтые глаза с огоньком смотрели на Виктора со злостью, возможно даже с ненавистью, а сама Лин сейчас сжимала изящные ручки с тонкими пальцами в кулаки и недовольно фыркала. Эти глаза видели СССР плачущим, рыдающим, слабым, испытывающим боль, абсолютно любым. Печально то, что он никогда не увидит их прежними: задумчивыми и радостными одновременно. — «Сверхдержава»? — показательно засмеялся Союз, осматривая сверху вниз фигурку азиатки. — Китай, не смешите меня, себя, и окружающих. По залу прошел шепот после этих вызывающих слов. Он не хотел этого говорить, и ни в коем случае не хотел слишком сильно задеть ее, но СССР сейчас правило чувство безысходности и обиды, которое нужно куда то выплеснуть, тем более, они постоянно кричали о ядерной войне, одна сторона которой — Союз, другая — Китай, и еще одна — США, не нужно делать так, чтобы это подверглось излишнему скепсису со стороны других стран. После регулярного дефицита, который происходит довольно часто из-за особенностей экономики Советского Союза, Виктор часто был полуголодным — не будет же он делать себе привилегии над «обычными смертными», ведь так? Правила и нормы, установленные государством, действовали на все слои общества, будь ты хоть Вождем, хоть Рабочим, трудись хоть на заводе, хоть в Кремле. Таково, по крайней мере, было убеждение Совета, ибо он побывал на месте сына Царя, — проживающего в огромном дворце со стенами, покрытыми золотом, — пролетария, — работающего сталеваром, — революционера, — заключенного в одиночной камере, — кровавого Диктатора, — убившего миллионы подонков и врагов народа, — и так далее. За все эти годы, с самого детства, у него вырабатывалось понятие Хорошо и Плохо. Плохо — это когда один человек, правитель страны, и его семья живут препиваючи и ведрами едят черную икру, пока народ трудится в шахтах (для этого самого правителя) и пока буханку засохшего хлеба делят между двумя взрослыми и двадцати четырьмя детьми, молясь Богу о завтрашнем дне. Хорошо — полная противоположность Плохому, а вариаций Хорошего много. Тем не менее, это все крайности, Мир не черно-белый, по крайней мере для Виктора. Но сейчас не об этом. — Предлагаю провести дебаты. Вы сегодня вечером свободны, Союз? — на русском и с жутким акцентом сказала Китай на удивление спокойным, но громким голосом, акцентируя внимание на последнем слове. — Нет. — кротко и вполголоса ответил большевик и откинулся спиной на стул. — Ладно, в другой расскажете, почему же я не достойна этого звания. — Идет. — А почему же Вы сегодня заняты? К тому же, вечером. — азиатка сделала неприятную интонацию, переключаясь то на обычный ее низковатый женский голос, то на высокий и громкий. В ее голосе слышались нотки ревности, хоть с Виктором они расстались уже давно. — У меня уже назначены дебаты с… — тихо говорящие об экономике по причине долгого ожидания конца разговора коммунистов участники собрания на миг замолкли и уставились на СССР. — У меня уже назначены дебаты. — на пару секунд в помещении повисла тишина, но потом все продолжили обсуждать политические темы со своими партнерами. Ревнивый взгляд КНР продолжал сверлить Совета, пока тот не тихо рыкнул на нее, обиженно и спешно складывая документы в отдельную стопку. Коммунистка угрюмо пожала плечами.***
Сияющий и общительный, подобно своему отцу, РСФСР был той еще медийной персоной в школе. Он являлся старостой (или, как его по другому называли, Молотом), организатором мероприятий в актовом зале, порядочным пионером и объектом обожания девчонок по всей школе. Притворно улыбающийся каждому встречному, а особенно тому, чья помощь сейчас требуется, парень, ходя по публичным местам, то и дело получал комплименты на счет поведения, внешности, какой он у Союза молодец, или даже «Образцовый Коммунист растет!», последнее вызывало у него не тихий смешок и легкую улыбку, а скорее удивление, ведь это считалось особой похвалой. Тем же он вызывал и раздражение Украины. Парень каждый вечер тренировался у зеркала, стараясь правильно изобразить эмоции (обычно он вешал рядом фотографии людей из газет, к примеру, со слезами, на стену и подбирал наиболее удачное выражение лица для себя). Пионер даже иногда путал ситуации в который нужно удивиться, со случаями, когда нужно испугаться, но это было не страшнее, чем когда он на объявление Вожатого в лагере о чуть не утонувшем ребенке мило улыбнулся и прикрыл глаза (ему было 8 лет и Россия только начал тренироваться, ибо все вокруг стали говорить об его безэмоциональности). Как вы уже поняли, Молотов-младший не мог чувствовать весь спектр эмоций, только несколько и при определенных обстоятельствах, остальные чувства были для него как будто выгоревшими фотографиями. К примеру, удовольствие от ошибок других, которые РСФСР исправлял, он считал это прекрасным чувством. За ошибками других людей вверх по лестнице следовало удовольствие от осознания того, что кто то испытывает боль. Россия считал это странным, но не обращал особого внимания и игнорировал, хотя иногда и унижал Казимира, желая поиздеваться. Были и резкие вспышки разных чувств, во время которых русского охватывало дикое вдохновение и во время которых любая мелочь могла вывести его из себя. Виктор бы предположил, что это досталось ему от деда, ибо он был похож на него и характером, и внешне, но, увы, не знал об этой проблеме России. — Тим, а ты ведь… вроде Молот Молотов? — ГДР лежал на расставленных в ряд стульях на животе и болтал ногами, смотря на сидящего рядом парня в красном галстуке. — Хах, да, вроде того. — Россия следил за тем, как музыкальное оборудование относят на сцену. — Нет, нет, колонки поставьте в угол, к стене. — Помог бы что ли! — воскликнул Украина, неся тяжелые коробки в сторону площадки. — Бля, Тим, я бы тебя послал, но боюсь получить пизды от бати и не хочу жрать мыло… — на выдохе Нестор плюхнулся на кресло рядом со своим братом и ГДР, кинув вещи, которые относил, на пол. — Я тут командую, а ты выполняешь грубый труд, потому что мозгов на другое не хватает. — русский зло кинул взгляд на темноволосого. — И если не будешь меня слушать, батя узнает и о «бля», и о «пизде», и об «иди нахуй», поэтому заткнись и вали работать. Дубина. — РСФСР разговаривал со своими младшими братьями в школе отлично от дома, был более грубым с ними, хотя бы по той причине, что он получал нагоняй от отца, если тот слышал оскорбления. Но в других местах или дома, когда Виктора или няньки не было рядом, он отрывался по полной, высмеивая братьев самыми обидными прозвищами, как и полагалось старшему брату. Украина резко встал, развернулся и, взяв стоящие на полу коробки, быстро и гневно пошел на сцену. Оскалив зубы, Нестор зарычал на Россию, но все же на глазах навернулись слезы. — Зачем ты с ним так жестоко? — разочарованно отреагировал Рихард. — Он это вполне заслужил, понимаешь? Этот дебил такой мелкий, но уже матерится как сапожник. Еще и на двойки учится. Это ли не причина? — посмотрел пионер на то, как мальчик с глубокими карими глазами и пластырем на переносице соррится с кем то из одноклассников. — Найди в нем столько же плюсов, сколько минусов, и я перестану. — Ладно, а что на счет Казимира? Ты ведь издеваешься над ним не меньше. Он очень талантливый, еще довольно скромный, оценки… на уровне. — скартавил тот. Несмотря на эгоизм товарища, Германская Республика считал его довольно привлекательным, и был Тимур немцу очень даже симпатичен. И в плане внешности, и в плане того, какие тараканы у него обитают в голове. ГДР обернулся на сидящего позади и удрученно смотрящего на свой гипс на руке Казаха. Именно из-за сломанной конечности тот не сможет выступить, играя на гитаре, а он этого хотел и готовился к событию целый месяц. — Да, он умеет что то там бренчать на гитаре, но он тряпка. При малейших ситуациях опускает нос и плывет по течению. Мне даже кажется, что он не выживет в этом мире, тем более как страна. — Молотов говорил высокомерно и в его голосе слышались нотки брезгливости. — Он дружелюбный. Видишь, плюсов больше, чем минусов. А значит… — Минусы несоизмеримо больше незначительных плюсов, которыми обладает большинство людей. Ты дружелюбный. Мой отец дружелюбный. Все вокруг дружелюбные. — паренек протер глаза одной рукой. — Люди такие скучные. — Рих смутился из-за слова «несоизмеримо», но примерно понимал, что оно означает. — Ты идиот, Тим. — опустил голову немецкий пионер. — Просто идиот.***
— Я люблю тебя. — эти банальнейшие слова Рейх услышал от мужчины, который нависал над ним с легкой белоснежной улыбкой, оголяя несколько острых клыков. Проморгав глазами, Дитрих разглядел знакомое лицо: нос с маленькой горбинкой, легкая щетина вместо бороды, повязка на глаз с серпом и молотом, довольно густые брови, ямочки на щеках, русые, длинноватые и кудрявые волосы, свисающие до шеи немца, и, конечно, сверлящий янтарно-желтый взгляд. Сомнений не оставалось — это Союз. Даже в полумраке, в котором они сейчас находились, можно было приметить отличительные детали внешности коммуниста. Виктор прикрыл слабо светящиеся глаза и стал плавно опускаться все ниже к немцу, а точнее к его сухим губам, вьющимися прядями волос щекоча его шею. Рейх резко привстал на локтях с кровати, резко и учащенно дыша, и прикоснулся холодной ладонью к своему лбу. Болезнь давала о себе знать: температура у него была, видимо, очень высокая. Он бы сказал, 38 с чем то, температуру Дитрих достаточно точно измерял просто рукой. В голову вернулись воспоминания о недавнем сне. Ну и что это такое было?! На щеках с острыми скулами нациста выступил румянец не только от жара, но и от смущения. Как он мог полюбить того, кого по факту должен ненавидеть лютой ненавистью, да еще и так, чтобы ему снились подобные сны? Это очень странно для него, учитывая то, что он пытался играть роль агрессивного ненавистника СССР на публике. Итак, ему приснилось, как он, с этим поганым русским, видимо, лежит на кровати. Как коммунист говорит о том, что любит его, и, в конце, даже, вроде бы, поцеловал. Все. Это уже диагноз для немца.***
Была прочитана уже половина книги. Бессмысленное собрание все шло. Виктор уже озвучил свой доклад и даже немного и без особого энтузиазма поспорил с политическими оппонентами, но сейчас лениво смотрел по сторонам, ожидая, когда мужчина во фраке, с моноклем и цилиндром — Британия — объявит собрание закрытым, или хотя бы перерыв, Союз точно не знал, насколько оно сегодня длинное. Глубоко вздохнув, СССР взял синюю ручку со стола и обрывок тетрадного листа. Когда скучно — пиши стихи. Или хотя бы попробуй, либо получится что то убогое и ты просто скоротаешь время, либо ты создашь еще один неплохой стишок, который можно будет отнести к еще тысячам подобных стишков, тоже написанных за эти почти девять лет на неинтересных собраниях. Более вероятен второй вариант, ибо у Октябрьского был навык подбора рифм еще со времен революционного движения. Тогда он писал это для партии, сейчас для развлечения.Словно ахиллесова пята сопротивления, наступившая в грязь монархизма.
Ему захотелось поностальгировать, он начал с также революционной тематики. Почерк его был легким и очень быстрым, но грациозным и красивым. СССР немного подумал, и стал писать дальше:Словно горох революции, ударившийся о стену народного похуизма.
Получалось неплохо. Хоть это стихотворение и было похоже на предыдущие, оно сделалось, по мнению коммуниста, энергичным и отчаянным. Для Советского было главным его не испортить водой и лишними строками.Словно высокие сапоги Царя, с каблуками повыше смертных людей.
Союзу вспомнился Российская Империя, и то, как он относился к нему с детства.Словно за заслуги получать пиздюлей.
Вспомнилась тишина в крохотных комнатках гимназии с картонными стенами, которую нельзя было нарушать, тем более написанием стихов ночью. Эти, будь они прокляты, воспитательницы, слышали даже чирканье карандаша ночью, видели даже свет маленькой церковной свечки, украденной сегодня в храме. И решетки на окнах. Вспомнилось время, когда в возрасте семнадцати лет эти старухи нашли его работы, письма от товарищей-революционеров с приглашением на митинг, и самое страшное — ту самую книжку в красной обложке, стоящую сейчас у Виктора на полке, «Das Kapital». Какой же скандал был! К счастью, юный коммунист успел сбежать под холодный дождь, прихватив эти дорогие ему вещи в портфель. Они слышали даже писк комара. Это вдохновило его на следующую строку:Словно вызывающего писка комара и…
И что дальше? Одно неловкое движение и все — вся твоя жизнь рушится. Очевидно, что:…неловкого взмаха крыльев моли боясь.
Совет красиво закончил стих, написав на пожелтевшем от старости листе в клетку последнюю строчку:И из года в год наступать в эту смертную грязь.
Чудесно. СССР это явно было по душе. Главное не то, поймут ли смысл простые обыватели, главное то, узнают ли они, что в этом стихе есть метафора. Он обернулся — рядом с ним сидела его муза в лице азиатки с татуированными руками, которой он посветил не мало стихов. «Надо бы их сжечь.» — без эмоций подумал революционер про посвященные Лин произведения, кладя листок со строчками на толстую книжку.***
Германия играл на гитаре согласно нотам, все точно и очень гладко. Он в совершенстве знал ноты играемой на сцене песни, знал как расставлять пальцы на струнах и даже как «правильно» наклонять голову. Он играл слишком идеально. Он играл мертво. Казах отсчитывал ноты, «5, 4, 2, 3, 1. 5, 4, 2, 3, 1.», до того момента, пока Герман начал быстро играть сразу несколькими струнами, тогда он сбился со счета и просто стал анализировать и слушать. Вскоре песня закончилась, а Гера спустился со сцены под аплодисменты и выдохнул. Для него это было довольно сложно. Поставив гитару рядом со своим стулом, он протер глаза и хрустнул пальцами. — Почему ты не… хлопать? — обратился на русском он к рядом сидящему Казимиру. Второй усмехнулся и приподнял руку в гипсе, показывая немцу истинную причину. ФРГ только неловко отвел взгляд, но затем, снова быстро повернувшись к девятилетнему, продолжил: — Понравилось? — почему то мнение казаха для него было важным. — Не совсем. — из за ответа Германия разочарованно опустил голову и взгляд. — Ты играл очень хорошо, но… мертво как то. Понимаешь? — робко продолжил он, боясь слишком сильно задеть приятеля. — М-мертво? — непонимающе развел руками паренек в строгом пиджаке и бардовом галстуке. — Да, мертво! — на громкий голос КССР учителя строго посмотрели на них. — Извини. Да, мертво. Ты играешь только по нотам, так? — продолжил тот шепотом. — Не стоит. Добавляй что то от себя. — Мертво… — Короче… Знаешь, мой батя иногда готовит шарлотку. Так вот, он готовит, конечно, по рецепту из какой то там книжки, но добавляет корицу. Без корицы не то. — стал расжевывать Гере Казик. — Понимаешь, к чему я клоню? — При чем тут шар… — непонмающе посмотрел на приятеля ФРГ. — Шарлотта? — Блин, нет. Шарлотта — это девочка, а шарлотка — это пирог с яблоками. — казах почесал затылок. — Добавь туда метарфоической* корицы. — Я. Должен. Играть. Не. По. Нотам. — отчиканивая каждое слово произнес немец. — Как?! — Вот так, я вообще на слух играю, а ты… Ноты — это скучно. Я бы тебе показал, но рука раздолбана. — Казахстан окинул взглядом Германа. — И еще. — Казимир растрепал черные как смоль волосы немца, расстеннул первые 2 пуговицы рубашки, развязал красный галстук и повесил его ему на шею. — Вооо, уже и на человека стал похож. — он одобрительно замахал крыльями с золотистым оперением. — Ээм… можно?.. — через пару секунд неловкого молчания и слушания выступления других школьников на сцене, Гера показал пальцем на крылья Казахстана, ибо заметил, что они, должно быть, очень мягкие, и, краснея, захотел их потрогать. — Мф, только аккуратно. — немного подумав, черноволосый расправил крылья, заставив несколько светлых перышек легко вылететь из его оперения и взлететь вверх, опускаясь на деревянный пол концертного зала. Казах повернулся к Герману спиной для удобства второго. — И не смей их вырывать, это больно. Германия робко провел рукой по мягким крылышкам Казахстана, иногда не настойчиво нажимая на них, а иногда всего лишь слегка касаясь перьев, не желая показать свою бестактность. Он цокнул языком, когда дошел до их основания. Перья там были жестче, мельче и по сравнению с остальными, которые были длинными, иногда с природными узорами в виде полосок, песчаного цвета, отливающего немного золотистым, и вкраплениями чистого белого. Это было неудавшийся копией крыльев Российской Империи — у того оперение было ярче, насыщенно-золотым, в нем были пятна глубокого черного цвета, из-за этого часть тела страны походило на его дорогую зимнюю шубу, да и были у Царя они больше: их размах достигал нескольких метров. У Казимира ситуация обстояла более печально: он даже не мог толком взлететь, хоть и был достаточно тощим и, соответственно, легким. — Все, хватит. — прервал полет мысли Германии ускоглазый, одергивая крылышки и отворачиваясь от него, из-за того, что с другого ряда на них строго и пронзительно стал глядеть Россия, недовольно скрестив руки на груди. Гера оторвался от них, кладя ладони на колени и неловко сминая черную ткань брюк.***
Без эмоций смотря в стену, Союз уныло моргал глазами и не замечал происходящего вокруг. Вдруг до его ушей донеслись слова, на вид шестнадцатилетней, девушки с белыми, постриженными под каре, волнистыми волосами и в кружевном белом платье, которое, лично Виктору, напоминало занавески в его комнате. — Товарищ, товарищ! — она говорила все настойчивей с каждой секундой. Ее ласковый голос быстро превратился в недовольный, а тонкие, обычно поднятые вверх брови были нахмурены. — Что с Вами, Виктор?! СССР, потряся головой, повернулся в сторону звука и окончательно убедился в том, кто его звал. Лицо с польскими чертами возмущенно смотрело на него с высока, сомнений не оставалось — это Паулина Высоцка, более известная как Польша. Девушка звала его уже несколько минут, но так и не могла достучаться до витающего в облаках коммуниста. Выглядела Поля довольно по-аристократически: элегантное платье доходило ей до ступней, белая кожа говорила о том, что летом она старалась не находиться на солнце, (полячка даже была замечена весной в вишневом парке, гуляющей под таким же кружевным зонтиком под руку с Францией, видимо, настолько не любила загар. Фото этого попало в тогдашние газеты.), надет на ней был также и белый пиджак, который не очень то и вписывался в общий образ, за спиной раскинулись белоснежные крылья с несколькими уродливыми шрамами, на носу блестело утонченное пенсне*, а на груди красовался католический железный крестик. Но. На плече не было нашивки КПСС, это слегка рассердило Октябрьского. — Ааа, да-да, извините. — заметив, что все страны собираются, большевик последовал их примеру и небрежно стал собирать стопки документов в деловой кожаный портфель, не забыв захватить и подозрительную книжку в передний карман, прежде положив обрывок тетрадного листа между ее станиц. — Идем? — на вопросительный взгляд Совета Паулина только закатила нежно-персиковые глаза и пояснила: — Как обычно. В «Хенку».
Примечания:
*Это не опечатка, это Казахстан не умеет произносить сложные слова.
*Очки без заушных душек, держащиеся посредством зажимающей переносицу пружины.
пиздец 11 страниц
я сам охуел
ФУУУХ это было сложно
вы ведь не против если я пишу с ошибками вот тут, да?
