Раскол

Шел снег, большими хлопьями медленно спускаясь на землю, а то и на куртки прохожих. Коммунисты вышли из высоких дверей, притянув к себе взгляды зевак со всех сторон. На Польске было натянуто легкое пальто и светлого цвета гольфики, которые не очень то и помогали в тот мороз. Та даже не додумалась натянуть на голову шерстяную шапку. В пример ей — Виктор, который ходил в зимних черных сапогах с высокими платформами (из за чего он казался намного выше. Его рост без тех сапогов не превышал 191 см.), в военной грубой шинели и теплой шерстяной ушанке. — С Вашей стороны было не разумно надевать в такое время года легкое платье, Поль. — Совет посмотрел в небо на падающие снежинки, пристукивая тростью. Голос его звучал монотонно. — Да знаю я, знаю. — с каждым словом у рта польки появлялось прозрачное облако теплого воздуха. — Хочу кофе, Витек, и, может, немного пельменей. — Польша потерла ладонью о ладонь чтобы их разогреть, после чего взяла из кармана пальто бежевые перчатки из кожи, надевая их. — Хотя, нет, пирожки. Я уже отвыкла от их вкуса из-за пресной выпечки из костела. Надоело есть уже эту постную еду. — Тц, зачем вообще так ограничивать себя?.. — нахмурился Виктор, спускаясь по длинной лестнице, ведущей к Министерству. Кафе располагалось тут неподалеку, а подавали там абсолютно разнообразную еду, начиная с белорусских вареников с картошкой, заканчивая китайской лапшой. Такой формат мини-ресторанов был очень популярен в Городе N, и цены на порции были там не очень высокие, учитывая то, что еда на вкус была просто великолепна. В них часто обедали не очень привередливые страны, вроде Союза и его товарищей по партии. Но всегда было немного боязно глотать первый кусочек, вдруг там какой нибудь ужасный смертельный яд? Ведь нередки были случаи отравления деятелей в Совете Стран. К примеру, в 1950-х, коммуниста чуть не отравил Америка на каком то балу, который устраивал Британия. Это был Мышьяк, который часто использовали в качестве любимого яда в политических убийствах. В тот раз СССР предложил Джиму поменяться рюмками с коньяком, и тот, пару секунд посмотрев на сосуд с янтарной блестящей жидкостью, который изначально дал врагу, и, видимо, сильно растерявшись, зарычал и в дребезги разбил его о пол. С тех пор Советский вообще не доверяет ему, но не то чтобы у них было взаимное доверие когда либо. Отходя все дальше от высокого белого здания, товарищи шли в сторону вишневого сада по дорожке из серой каменной плитки. Если перейти широкую дорогу, окажешься рядом с разрушенной церквушкой, а если пройти еще дальше — в огромном саду, который прекрасно цветет весной. Этот сад располагался вокруг площади здания Совета Стран. Так вот рядом с одним из входов в парк было то самое уютное и маленькое кафе, в которое когда то Лин привела Союза поужинать, и которое стало их любимым местом времяприпровождения. — Вы должны заметить, что уничтожение церквей не является самой лучшей чертой большевиков. — перебила Паулина мысли СССР и уже привычное молчание, нарушаемое громким хрустом снега. — Ведь архитектура — тоже исскуство, а губить искусство разрушением… очень по варварски. — попыталась оправдать свою бунтарскую мысль, которую Октябрьский, если бы была возможность, не допустил бы. Коммунисты переходили дорогу, на которой ездили машины на всякий вкус, вот вам и ярко-желтые и изумрудные жигули, и черный солидный Роллс-Ройс, так полюбившийся Британии, даже американский ярко красный Шевролет. Возле дороги слышались кряхтящие звуки моторов и недовольное бибиканье водителей, которое соответствовало атмосфере шумного большого города. Пройдя по дороге, Польска и Витя приблизились к руинам маленькой церкви, построенной в начале двадцатого века, настолько, что стала видна надпись красной краской на интернациональном, а именно он был главным языком в Городе N, написанная на одной из более менее уцелевших стен: «Прогресс требует атеизма». Прямая цитата большевика, пришедшая из двадцатых годов. Сказал он ее на первом его официальном выступлении на площади. Картина маслом: решительным и громким голосом, стоящий на сцене атлет в серой форме с красной бабочкой из тонких лент, впереди алых, развивающихся на ноябрьском ветерке флагов, произносит свою победоносную речь, рвет в клочья флаг Российской Империи и кидает его на деревянный пол, а поднимает уже новое знамя, означающее конец угнетения одного класса другим. «Прогресс требует атеизма.» Даже после присоединения Польши в ряды коммунистических стран, она была не согласна с позицией Совета в некоторых вопросах. Такова гордость поляков. Больше всего ее выводило из себя его рассуждение: «Некоторые индивидуумы осуждают мою позицию на счет религии и веры. Вот мол, сама по себе вера это не плохо, а вот религия не зря попала под удар. Так вот, говорить так, это как говорить, что горы разлагающихся трупов, которые валяются на улице и извергают из себя ужасную вонь гниющих органов и грязи, огромные язвы, из которых сочится черная жижа, такая же ужасно-отвратная на запах, мучительная смерть множества людей — это, конечно, ужасно, а вот чума… В чуме нет ничего плохого.» Сравнить религию и такую мерзость, как ему ума то хватило? Тогда Поля просто вышла из зала, показательно громко хлопнув дверью. Она даже возразить не могла, Совет был уж больно влиятельным. Виктор схватил ее за щеки, прямо когда они стояли рядом с разрушенной церквушкой, и притянул поближе к себе. — Бунтуете, значит? Опять? — на его лице появилась непринужденная ухмылка. — Насколько «варварским» может быть разрушение «искусства» определяется тем, какое было это искусство и для чего оно предназначалось. Могу ли я сжечь антинаучные христианские сказки, представляющие собой не более, чем посыл о тупости, инцесте, разного рода извращениях, по типу катания в лодке по реке, при чем несколько лет подряд, гниющее тело покойной жены, или сохранение на очень долгий срок отрубленную голову своего младшего брата, который погиб еще в молодости? — коммунист еще сильнее сжал щеки Высоцкой, говоря очень размеренным, но выразительным голосом, а она слегка опустила взгляд. — Должен ли я уважать искусство людей, которые хранят лобковые волосы, хах, «Святых»? Могу ли я показательно взорвать церковь? — полька окончательно опустила взгляд. — Тварь я дрожащая или право имею? * — Имейте, Союз. — неуверенно сказала она, закрывая глаза. — Вы стали солнцем, вас все увидели.* Вы… можете. — более решительно продолжила Паулина, подумав, что стоило бы показать то, что она читала цитируемое произведение. — Ну вот и отлично. — наконец, революционер отпустил мягкие щеки полячки и как ни в чем не бывало направился в сторону парка. Та пару секунд угрюмо посмотрела на него, но вскоре пошла за ним. Он уперто пытался привить Польше отвращение к самой концепции религии, что уж там говорить про ее исполнение, которое было многократно хуже и омерзительней. Но Паулина либо посылала его подальше, либо стискивала зубы и молчала — все-таки она должна была ему, почти жизнью.

***

Вновь потирая руку об руку, полячка вошла в теплое помещение, выполненное в около-китайском стиле, под плечо со своим товарищем. Пенсне на ее переносице моментально запотело, а коммунисты ближе подошли к очень уж низкой барной стойке, которая находилась прямо под небольшой полочкой, на которой расположились уже приготовленные заказы посетителей. Справа находилось 2 помещения, выделенные для американской с мексиканской кухни, где обычно подавали профессионально приготовленный фаст фуд вроде бургеров и бурито, далее русская и около русские кухни, по типу польской, украинской, белорусской. Слева — итальянская, немецкая и так далее кухни, не очень выделяющиеся на фоне обычных кафе, но стоит отметить, что в нем-отделе можно было приобрести отличное разливное пиво. В этом месте царил хаос самообслуживания и пряных запахов острой еды. Немного взбодрившиеся за короткое время нахождения в столь чудесном, а главное теплом месте, товарищи, присев за стол и уткнувшись носом в потрепанное меню, услышали хриплый и еле-еле ощутимый голос старушки, которая отвечала за приготовление азиатской кухни, в основном лапши: — СССР, да Вы снова к нам заглянули. — ломано сказала повар на интернациональном, не совсем понимая важность пришедших сюда людей. Внешность старушки идеально подходила под определение «скукоженная», морщин на ее добродушном лице, внушающем теплое доверие, было как звезд в небе, и сосчитать их было невозможно. — Что вы с Поленькой хотите? — Польша оторвала глаза от меню и возмущенно подняла их на старушку, вопрошая, с чего это она «Поленька», и почему к ней обращаются в столь мягкой и ласковой форме. Потом посмотрела на Советского, с тем же вопросом во взгляде, и, в конце концов опустила его обратно, поняв, что скорее всего выглядит очень молодо и могла сойти за младшего товарища или вообще за дочь. — Я пойду возьму себе пирожки в бел-отделе… — недовольно произнесла Польская Народная республика, употребив слово-сокращение от «беларусского отдела». — Мне… — задумчиво отвечал Октябрь на ожидание пожилого повара. — Острую лапшу с курицей. — резко ответил он, заказывая любимую еду своей любимой (или уже нет) КНР. Виктор, довольно тускло сияя решительностью, с приглушенным хлопком положил на поверхность несколько достаточно мелких купюр с Гербом Мира посередине и несколько тяжелых узорчатых монеток. Старушка дрожащими руками медлительно взяла деньги, на что коммунист произнес: — Сдачи не надо. —相距甚*? — Энм… да. — смущенно усмехнулся русский, не совсем понимая повара. — Вы только заказали? — жуя подошла к нему сзади Польша, легко ударив по плечу. От ее действий Виктор, испугавшись, слегка подпрыгнул на низком стуле из темного дуба, как и вся мебель в китайском помещении, который скорее стоило бы назвать табуретом. По спине прошелся холодок. «Будет больно» — первая его мысль при соскальзывании пальцев с клавиш и нечистом звуке фортепиано. Глаза широко открылись и на них начали выступать горькие слезинки, несмотря на внушения отца, что плачут только тряпки. Руки дрожали, а мальчик лет 5 повернулся в сторону томных тяжелых шагов, особенно хорошо слышных в напряженной тишине огромного зала, приукрашенного фресками на религиозные темы и очень большим количеством золота. Высокий мужчина в строгом белом костюме, расшитым золотыми узорами, схватил с журнального столика стакан с дорогим виски и, приближаясь к кудрявому русому мальчишке и заодно допивая напиток из стеклянного бокала, взял сына за плечо, пару секунд холодно и строго посмотрев на него, и сжимая тонкую руку сына со всей силы, от чего младший пытался избежать наказания и вырваться. Мужчина швырнув стакан в сторону и разбив его на мелкие осколки. — Папа, нет! Я же… Вы не можете! — тщетно кричал мальчишка, отползая от ненавистного отца. Из глаз ручьем полились слезы. — Я-я ошибся только раз! РИ схватил руку ниже и чуть выше локтя. В зале послышался глухой хруст, а потом и детский крик. — Тряпка, тряпка, тряпка! — слышались громкие всхлипы будущего СССР в огромном зале. — Сколько я раз говорил тебе не рыдать? Ты, блядский червяк, попробовал скрипку, арфу, но ты бездарен даже в фортепиано! Ты хоть понимаешь, как ты меня позоришь?! Виктор посмотрел на руку — она была неестественно выгнута в локте в обратную сторону, а тонкая кожа быстро краснела. — Надеюсь, ты понимаешь, что я сделал, чтобы ты не вырос такой же блядью, какой являешься сейчас? — мальчик попытался отползти назад к двери, но пьяный отец прижал его ногу своим каблуком. — Ты должен быть сильным. Терпи. — плачущий мальчик умоляюще посмотрел на Империю. — П-пап, пожалуйста, прекратите, мне страшно… — плакал Виктор, дергаясь всем телом и пытаясь отдалиться от него. Мальчик повернул голову, молясь о том, чтобы в дверном проходе стояла хотя бы прислуга, чтобы он был не один. Лицо Польши, стоящей там, наполовину было скрыто тенью, но само оно отображало сожаление и беспомощность. Она никак не могла помочь. Все то же белоснежное кружевное платье развивалось от сквозняка, а католический крестик отвечал на слезы русого мальчишки лишь мертвым блеском, таким же мертвым как и надежда будущего Советского Союза на другую жизнь. — А теперь ты доиграешь эту симфонию, Виктор, или я тебя не отпущу. — усмехаясь, сказал мужчина с пепельно-русыми волосами, смотря на держащего сломанную руку и испуганного до полусмерти, РСФСР. — Нет! — рыкнул Союз. — Еще раз коснешься так… — почти невидный шрам на шее, оставленный когда то отцовской плетью, стал болеть слабой, но жгучей и надоедливой болью. СССР положил ладонь на него, а затем, когда это не помогло, слегка поцарапал ногтями, пытаясь положить конец неприятным ощущениям. Это сработало, а боль утихла. — У нас сегодня есть еще собрания? Я заебался уже на них ходить. — недовольно продолжил коммунист. — Да, у нас сегодня после перерыва продолжение. — на эти слова Виктор откликнулся тихим «блять». — Кстати, как там дети поживают? — Не знаю точно, но, наверное, нормально. УССР как обычно на уроках дико тупит, Тимур как всегда на высоте, Казах… средненько, может. У Люции зуб выпал. Больше ничего нового. — уныло сказал Союз. — Хах, Беларусь чудесная девочка. Как она учится? — Ааргх, хорошо. Вам какое дело? Ааа, Казах еще руку сломал. Точно. — Вы настолько не любите о них говорить? Они довольно милые… — Да, да, да. Тема закрыта. — Почему же? Вы помните тот рисунок, где она вместо чаек Николая Второго приклеила? Я предлагаю повесить это в галерею, потому что это просто шедевр. — смеялась Паулина, смотря по сторонам на проходящих с едой в руках людей. На молчание Виктора полячка продолжила: — Ну, а РСФСР что? Он хоть немного и жутковатый, но очень умный для своих лет. Вы в его возрасте, в принципе, тоже обгоняли сверстников, но не так сильно. В его 13 он уже Ваши книжки берет. И все понимает. Только вот упрямый, и эта черта тоже Ваша, не буду врать. — упрекнула Союза она, доедая пирожки с тарелки. — Должна сказать, Вы были глупы как Украина в детстве. Так же бегали и кричали, с палкой и мячом в ру- — Довольно. Что про политический кризис у Вас в стране? — грубо отрезал коммунист, желая поскорее сменить тему. — Вы просто ищете случайную тему для разговора? Он прошел. — насмешливым голосом отвечала Паулина. — Прошел пол года назад. Не хотите разговаривать — я заткнусь, я даже не против поесть в тишине. — Ааарх, черт… — разочаровался в себе коммунист, смотря на панель с деревянными табличками, на которых выднелись номера заказов. Там был заказ 964, а значит острая лапша, которую заказывал Виктор, уже готова. Взяв поднос с глубокой черной тарелкой, СССР обратно присел к Польше. Та вновь смотрела на него с упреком. — Ну? Что? — Вы же не любите острую еду. — медленно произносила полька, смотря то на мужчину, то на тарелку. — Но это любимая лапша Китай, да? — Союз тяжело вздохнул. — Зачем? — Захотелось. — в обычно стальном голосе слышалась горечь. Захотелось вспомнить чудесные, но такие давние времена, когда он и Лин ходили сюда обедать, обсуждали происходящее в мире, времена, когда она общалась с ним, обнимала, хоть и редко, когда каждый день был наполнен хоть малейшим смыслом, не превращаясь в жизнь по принципу «работа-дом-работа», при этом работа была ему интересна. — Я просто… просто… — Октябрьский приложился головой о дубовый стол, закрывая лицо руками. Через несколько секунд на деревянной поверхности появились слезинки, а Виктор тихо всхлипнул. Резко подняв голову со стола, СССР решительно, но очень неумело взял две черных гладких палочки с подноса, и, накрутив на них длинную лапшу, поднес к обветренным губам порцию. Слегка подув, он наконец взял в рот еду, сразу чувствуя жжение из-за жара и острых приправ. Коммунист был не готов к такому, еда была приятна, но из-за ее специфической остроты мужчине было больно ее есть. Вкус напоминал Китай. С трудом Октябрьский втянул всю длинную лапшу и проглотил ее, помогая себе палочками, и сразу съежился. Все горло и рот жгло, особенно обветренные губы, которые русоволосый спешно вытер салфеткой, прежде отодвинув от себя тарелку. Он тяжело вздохнул. — Ну и зачем? — рассмеялась Польша. — Идиот… — прошептала она, отворачиваясь и отпивая кофе.