Раскол

Высокий мужчина, хмурясь, смотрел на место, где раньше, лет так 60 назад, стоял деревянный эшафот. В голове проносились неприятные воспоминания, одни из многих таких же ужасных и болезненных. Он уже проводил Польшу до входа в министерство, а сам решил немного померзнуть на улице. Такой же чистый снег, метель, холод, та же площадь перед уже знакомым до самой мелкой царапинки на высокой дорогой двери, зданием Совета Стран. Отличий лишь несколько — первое: Союз уже взрослый, второе: тут нет почти ни единой души, третье: тут нет виселиц. Здание Министерства — прочное и стабильное долгие годы, как ничто другое в этом мире. Шинель, уже длиннее, почти до самого пола, и уже не детская, а сделанная из более грубого и прочного материала, развевалась на морозном, режущем щеки Виктора, ветру. Коммунист тяжело вздохнул, закрывая глаза и создавая вокруг своего рта маленькое прозрачное облако. Открыв их, он обернулся. Сзади него бежал от большой толпы играющих со снегом детей мальчишка, похожий и на Беларусь, и на Нестора, в шапке, которая была явно велика ему, и маленьких сапожках, бежал в сторону еще целой церкви, бежал к повешенным коммунистам. Два глаза его сияли добротой и ярким, еще не потухшим желтым цветом. Советский Союз наблюдал за мальчиком, который своими слабыми руками переносил табурет ближе к висящим с высунутыми сине-фиолетовыми языками трупам в бледно-зеленой шапке с красной звездой. Закрыв рот рукой и шокировано смотря на них, Октябрьский пошатнулся назад, отступил на один шаг от маленького себя и выронил из рук трость. В следующее мгновение она упала на заснеженный асфальт с глухим звуком. Светло-русый мальчик встал на табуретку, хватая шнурки черных ботинков с золотой звездой, а они были почти такие же как тогда у СССР, и стараясь аккуратно завязать их. На вид мальчику было лет 6, в этом возрасте Союз был наивным ребенком, который не до конца осознал смерть. Русый мальчик пытался завязать шнурки бантиком, что у него получилось не с первого раза. Закончив с ботинками одного революционера, юный РСФСР удовлетворенно усмехнулся, затем перетаскивая стул в сторону другого мертвеца. СССР обернулся, услышав скрежет снега сзади. Там стоял блондинистый парень на 5 лет старше будущего Октябрьского, с недовольным лицом, одетый в черное дорогое пальто с нашивкой флага Германской Империи. Виктор точно знал, что он сейчас скажет… — Ну и зачем ты это делаешь, идиот? — в унисон сказал парень и Советский. Голос мужчины слился с ядовито-хриплым голосом блондина. — Они же и так мертвы. — продолжили они вместе. Этим парнем был Третий Рейх. Голубые глаза парня были пустыми, а на щеке красовался пластырь. На глазах Октябрьского выступили слезы. Он повернулся к заметившему своего старшего товарища мальчику, проигрывая в голове его следующие слова. — В раю не должно быть нерях, Дитрих. — сказал русый мальчишка, улыбаясь нелепой детской улыбкой. Клычки его были выбиты, а остальные зубы были как будто сумбурно раскиданы и смотрели каждый в свою сторону. Маленький Виктор повернулся и взял в маленькие замерзшие руки слегка заледеневшие шнурки. — Идиот, — продолжали Рейх и Виктор говорить вместе. — они не попадут в рай. Они атеисты. — посмотрел юноша на голубоватое лицо повешенного. — А попадут они за это в ад. — на это младший только недовольно фыркнул. Октябрьский почувствовал горечь в горле, она была болезненной и противной. Вместе со слезами она скатилась из единственного глаза Союза по щеке, и упала холодными каплями на заснеженную плитку. Закрыв лицо рукой, Виктор после распахнул желтые глаза, направляя взгляд на то место, где стояли юный немец и русый мальчик со светлым взглядом. На площади царила тишина и одиночество, и только метель тихонько пела свою колыбельную сухим деревьям и единицам мертвых листьев.