Раскол

Рейх проснулся, сразу почувствовав отвратную сухость во рту, смешанную с горько-соленым вкусом. Он с огромным трудом открыл глаза. Жажда была невыносимой. Привстав с кровати, нацист завернулся в до сих пор холодное одеяло и двинулся в сторону двери, прилагая усилия к тому, чтобы передвигать ногами. В голове нарастала и пульсировала ноющая боль, а в горле застрял комок, который отдавался тошнотным ощущением чуть ниже. Победа — он дошел до столешницы. Победа — ему хватило сил взять в дрожащую руку кувшин. Победа — он налил в стакан воду. Ледяная жидкость чуть обожгла глотку Дитриха. Тот пошатнулся. Боль не прошла, тошнота также. Оперевшись рукой о поверхность, он налил еще стакан, сразу же выпивая его залпом до дна. Белое одеяло упало с ослабевших плеч на пол, оголяя костлявое, замученное пытками, тело мужчины, которое на вид было высушенным и твердым. В своей серой, как будто сделанной из пыли и пепла, форме, он смотрелся гораздо лучше. В его голове возникла бредовая идея. Третий Рейх посмотрел на настенные часы — времени хватало, дети должны были вернуться только через долгий час. Оживленно и спешно он зашел в свою комнату, скорее опускаясь на ободранный стул у стола. Ослабевшими, угловатыми руками, взяв ручку и белый лист, немец начал записывать свои мысли: «Виктор. Или, может, Вика? Так же тебя называла эта шлюха КНР? Звучит тупо, тебе это прозвище совсем не подходит. Ты слишком похож на мужчину, к эта противная бабья кличка тебе не к лицу, милый. Я помню, камеру, в которой ты меня удерживал, охраняла собака с таким же именем. Ты это никогда не прочитаешь, так что я могу быть честен с этим ебаным куском бумаги и ручкой. Она пишет противным синим цветом. Если бы я знал, что ты это прочитаешь, я бы выбрал черную, или вообще бы постарался красиво писать пером. Извини, Союз. Чудесно, ведь это единственное место на всем белом свете кроме моей головы, где я могу обращаться к тебе на «ты». Хочу сказать, что ты достаточно силен. Я помню тот день, когда ты поднял меня одной рукой и швырнул на пол. Мне до сих пор интересно, почему и чем я это заслужил. У тебя тогда был плохой день? Союз, ты был достаточно нервным. Я помню, тебя очень раздражало то, что тебе приходится разбирать так много документов. Итак, тогда я сломал руку. О, это было достаточно больно. Ты можешь спокойно поднять меня на руки, не так ли? Я бы очень этого хотел, но не чтобы ты вновь швырнул меня о стену, а приобнял и…» Рейх остановился. Ему, кажется, не стоило пить ледяную воду на голодный желудок. Что же это? В животе его, казалось, запорхали розовые бабочки. Он широко открыл тусклые красные глаза с светло-серой полоской посередине. Наследник Германской Империи, Страна из Алой Династии, сам Третий Рейх — влюбился в врага? Нацист усмехнулся. Только сейчас он осознал, насколько это должно быть мерзко для него самого. Казалось, на нем не простые домашние штаны с черной выцветшей майкой, а серо-голубая полосатая форма с нашитым на груди розовым треугольником. Стараясь об этом не думать, ариец вновь начал выводить неаккуратные буквы на листе синей ручкой. «Интересно, а как ты обращаешься с Китай? Вы смотрите фильмы всместе? Она лежит у тебя на коленях, или ты на ее? В любом случае, вы вроде как расстались. Почему она так раздражена? Шлюха. Я слышал, как ты рыдал у себя в кабинете. Это из-за нее? Ты был так раздражен, когда я спросил о ней. Она хочет, чтобы все называли ее равной тебе, а? Это забавно. Она же появилась только благодаря тебе.» Страница была полностью заполнена текстом на интернациональном, написанным быстрым и неаккуратным почерком. Рейх вздохнул, это было так непривычно для него — вот так сумбурно выражать свои мысли на бумаге. Внезапно по телу прошла дрожь с жаром, а давно потухшие глаза казалось, загорелись. Ариец, оживившись, перевернул лист и начал писать более размашистым почерком: «Для тебя я бы хотел изнасиловать ее и проломить ей голову камнем.» Третий Рейх замер на полминуты. Он дал себе обещание больше о таком не думать и только что его нарушил. Нацист погладил себя от острых скул до подбородка. Это оказалось сложнее, чем он думал. В легкой панике начал покрывать место, где было написано это предложение, беспорядочными штрихами, словно пытаясь скрыть свой грех от себя самого. «Для тебя я бы хотел изнасиловать ее и проломить ей голову камнем.» Закашлявшись, он продолжил писать как ни в чем не бывало: «Я хожу на эти дебаты только чтобы посмотреть на тебя, Виктор. У меня есть неплохие аргументы, но ты очень печалишься, когда я выигрываю. «Ой-ой-ой, религия плохая, там же тупые люди поклоняются какому-то пиздато-величественному образу» — ты свою страну-то хоть видел?! У тебя на каждом углу эти плакаты, бюсты, картины. И как думаешь, кто же на них изображен? Ты со своими коммунистическими дружками, дубина. И чем это лучше икон? Чем ты лучше своего отца, а? Я все знаю, Вика, я все знаю. И про Россию, и про мертвого ребенка Китай, и про Люцию Молотову. ВСЕ. Абсолютно все. А ты ведь догадываешься, что я это знаю, а?» Рейх улыбался своей старой-доброй улыбкой сумашедшего. Первый раз за эти долгие годы. Осознание того, что он до сих пор способен испортить репутацию СССР, было очень приятным для нациста. С каждым вздохом горло как будто жгло йодом, вылитым в открытые рваные раны. «Ты такой одержимый милый дурак, Союз, но мне это нравится.» Положив ручку на стол, мужчина откинулся на спинку стула. Затем он вновь написал короткую фразу: «По крайней мере, был до недавнего времени.»