Раскол

Вот значит, дошел я до своей haty, стучусь в дверь. Мне открывает этот balbesinа Нест. Ну, значит, прохожу я в свою komorku (так я называл комнату, где как рыба в жестяной банке теснились я, balbesina, Казик, и эта devochka с кудряшками как у Cheloveka). Там я припрятал когда-то спасительную жидкость для kote'kov, прямо в ящике под кроватью Неста. Достаю, значит, иду обратно. Малая спрашивает — мол куда собрался. Так я ей нахамил — сказал, не ее such'e дело. Она заплакала, да какая, собственно, разница. Глупая devochka. Я вышел из visotki — там улицы были мокрыми и мерзлыми, но люди уже готовились к праздничку. Ненавижу праздники, они все такие слащавые и мерзкие. Но про этот день (по крайней мере, как его воспринимаю я) bydlo со shval'u бы сказало «как праздник». Ну, короче, пошел я в тот переулок к kote'kam, хочу им помочь, знаете ли, по доброте душевной. Спасительная жидкость холодная, в большой бутылке-kanistre, такая будто одинокая. Очень-очень одинокая, поэтому всем помочь хочет, специфически. Она всегда и помогает. Po-svoemu. Переулок грязный, со стенами такими облезлыми. Спина болит, кстати. Подхожу, значит, к этим блохастым kote'kam, снимаю свой шарф (уже грязный). Ну и оглядываюсь — люди увидят, может, не то подумают, вся херня. Беру спасительную жидкость — обливаю всех котят, кроме тех, которых только что бросил в сторону в лужу. Пятнистые облезлые ubludki. Обливаю, обливаю, а они кричат и мяукают так громко, жалобно. Не жалко мне их, их же спасение. Мне уже скучно становится, бутылку закрываю и ставлю в сторону. Достаю из кармана zhi'gu (взял у Cheloveka из шинели). Ну я поджигаю кусочек картона, кидаю его к kote'kam. Спасительная жидкость, kerosin, всегда хорошо горит. Kote'ki спасены. И горят так славно. Ushki их прожигаются, sherst' становится черной (обгорает), глазки плавятся. А сами они визжат, кричат, мяукают. Тупые tvar'i. Я ж их спасаю. Глазки расплавились, шерсть обгорела, kote'ki покричали и подохли. Я перешел к самым симпатичным. Взял карманный nozsh, взял белого kote'ka за shkirku. Он так лапками болтал, так жалобно мяукал. Забавно-забавно. Ну я, значит, ему по животу nozsh'om провел, да так, что все мелкие кровавые kishki вывалились. Он перестал визжать, вопить, опустил розоватый носик. Ну я тогда взял ту часть ножа, что отвертка, взял и ему в glaz'ik воткнул. Кровь так лилась, так лилась. Божественные алые капли спасения, хах. Короче, и этот подох. Ну я его на землю уронил и грязным ботинком наступил ему на маленькую головку. Cherep хрустнул, а на ботинке кровь осталась. Я перешел к следующему. Тот был рыжим — их мать-шлюха, видимо, много с какими котами трахалась. Мерзкие skoteen'i. Ну этому я отрезал хвостик. Пробил открывашкой для пива (которая также была в nozh'e) ему голову. А он продолжает мяукать. Тупое huilo. Я швырнул его о стену, там осталось красное пятнышко. Такое маленькое и забавное своей величиной. Следующий kote'k был самым симпатичным — полосатым и серым. Он одновременно напомнил мне булочку с маком и гнилой труп в том лагере с рваными ранами-полосочками. Он симпатичный. Я приставляю к его животу nozh — он мяукает мурчаще, низко. Все остальные пищали. Чтож, он не такой как другие. Повод не вспарывать ему животик. Я спрятал этого kote'ka в карман. Надо же что-то подарить малой и Cheloveku на праздник. Поживет в padike.