VI. Кровь и пепел
8 мая 2020 г., 22:03
Жил без страха и умер без страха.
— Брат Бури
Спустившись в расщелину у озера, они долго блуждали по тоннелям, пока луч света не вывел их в овальный зал — абсолютно пустой, не считая причудливого алтаря в самом центре и застывшего перед ним незнакомца. — Медленно подними руки, — скомандовала ему Серана. Для убедительности, Эйнир щёлкнул механизмом арбалета. Незнакомец не подчинился, но обернулся. Это был эльф — хотя таких ни Эйнир, ни Серана прежде не встречали. Его кожа, волосы и глаза были настолько светлыми, что в полутьме казались светящимися. Он напоминал хозяина, неожиданно обнаружившего на пороге гостей, когда с вежливой полуулыбкой пригласил: — Проходите. Вам нечего бояться. — А мы кажемся напуганными? — прищурился Эйнир. — Кто ты такой? — Я рыцарь-паладин Гелебор. Добро пожаловать во владения Аури-Эля. — Добрее некуда. — Ты один здесь? — спросила Серана. — Не считая Насларума и Восларума. Но с ними вы уже имели удовольствие познакомиться. — Они мертвы, — сухо сообщила она. Гелебор безразлично повел плечами: — Жаль. Но давайте же перейдем к делу. Вы пришли за Луком Аури-Эля. Эйнир и Серана переглянулись. В Древнем Свитке говорилось лишь о ключе к пророчеству, сокрытом в Забытой долине, но что это за ключ, оставалось тайной. — Рассказывай всё, что знаешь, — бросил Эйнир. Гелебор беззлобно рассмеялся: — Я стерегу Лук уже больше тысячи лет, и по сей день мне открыты лишь крупицы знания. А именно — как до него добраться. — Разве он не здесь, в долине? — Мой брат, викарий Виртур, прячет Лук в Храме Аури-Эля. Я помогу вам войти в Храм, при одном условии. Вы должны убить моего брата. Он сказал это спокойно, почти буднично — будто просил подать воды. Эйнир медленно опустил арбалет, ощущая, как горло жжёт внезапный гнев. — Ты правда хочешь его крови на своих руках? — глухо произнёс он. — Виртур давно мне безразличен, — просто ответил Гелебор. — С тех пор, как Преданные, которых вы зовёте фалмерами, превратили его в кого-то совсем чужого. Опасного. Даже если бы я не желал его смерти, живым он с Луком не расстанется. — Почему же ты сам его не убьёшь? — спросила Серана. — Он не зря укрылся в Храме. Знает, что мне в него путь закрыт. Гелебор подошёл к алтарю и провёл ладонью по его краю. Воздух над камнем задрожал — и в центре со вспышкой появилась чаша, вырезанная из переливающегося минерала. Её поверхность была покрыта замысловатым шипастым орнаментом, в котором Эйнир отметил что-то почти отталкивающее. — Гелиотроп! — ахнула Серана и пояснила ему: — На Нирне почти не сохранилось чаш из гелиотропа. Я знаю, что одной из них черпают воды Кровавого источника. Для смертного это яд, а для вампира — почти наркотик... Впечатлённый её познаниями Гелебор охотно дополнил: — В эту же чашу наливают Нектар аэдра. Он извлек из-за алтаря кувшин, из которого в чашу заструилась мутная жидкость, в которой будто плавали крошечные жемчужины. — Аури-Эль впускает в свой Храм лишь тех, кто чист душой. Тех, кто не боится пролить свет на самые тёмные уголки своего разума. Нектар покажет вам их — если осмелитесь испить. — Обычно я не осмеливаюсь пить всякую дрянь из чужих рук, — процедил Эйнир. Снисходительно вздохнув, Гелебор взял чашу и сделал несколько глотков сам. Они уставились на него во все глаза, но эльф даже не думал падать замертво. — На меня, увы, Нектар больше не действует. За годы служения неизбежно вырабатывается иммунитет, а значит, в Храм мне уже никогда не попасть. Вас же он погрузит в сон, полный ваших худших страхов. Взглянуть им в лицо — единственный путь к благословению Аури-Эля. Серана решительно потянулась к чаше, но Эйнир предостерегающе положил руку на её плечо. — А что, если наши страхи окажутся смертельны? — спросил он. — Умрёшь во сне — умрёшь и здесь? — Ни в коем случае, — заверил Гелебор. — Какими бы реальными ни казались видения, худшее, что может случиться, — Аури-Эль не пригласит вас в свой Храм. — Тогда выпьем оба, — предложила Серана. — Хоть один точно справится. Глаза Гелебора вспыхнули любопытством: — Все, кто искал Лук прежде, приходили в одиночку, — он задумчиво потёр подбородок. — Быть может, вы даже увидите один и тот же сон… Эйниру стало не по себе от мысли, что они оба останутся беззащитны — один на один с эльфом, чьи мотивы были не до конца ясны. Но альтернатива — не добраться до Лука вовсе — была куда опаснее. — Отопьём по половине, — нехотя согласился он. — Дамы вперёд. Серана сделала несколько крупных глотков, поморщилась и закрыла глаза. Эйнир успел подхватить её за талию и аккуратно опустить на пол. Через мгновение её дыхание стало ровным, и она больше не откликалась на его голос. Он взглянул на чашу, затем — на Гелебора: — Если твоя отрава убьёт меня… молись, чтобы убила и её, — пригрозил он и припал к краю сосуда.***
Единственным звуком в темноте был мерный стук капель. Затем к нему прибавился тихий треск пламени. Потом — скрипнула половица. Запахло сыростью и кожей. Справа в воздухе висел крошечный светящийся шар. Приглядевшись, Эйнир разглядел вокруг него знакомые длинные пальцы и точёный профиль, едва различимый в тусклом свете. Он тихо позвал: — Серана… Над шаром вспыхнули два янтарных глаза, и, выдохнув с облегчением, она метнулась к нему. — Я уже думала… Слава богам, ты тоже здесь, — прошептала она, вслушиваясь в напряжённую тишину. Эйнир потянулся было к арбалету, но за спиной оказалось пусто. — Моего оружия нет. — Моего тоже, — откликнулась Серана и чуть сжала сгусток света, отчего тот стал ярче. Они стояли на выметенном каменном полу под высоким сводчатым потолком, тонувшим во мраке. Серана подтолкнула шар пальцем, и тот поплыл вперёд, выхватывая из тьмы стены, затянутые паутиной. Наконец, он наткнулся на препятствие: алтарь, сложенный из человеческих и звериных костей. Сердце Эйнира пропустило удар. Ну конечно. Он ведь прекрасно знал, на что шёл. — Я знаю это место, — сказал он безжизненным голосом. Серана поёжилась, а в её ладонях заклубились алые нити заклинания. — Что нас ждёт? В этот момент снова протяжно скрипнула половица, и впереди раздались шаркающие шаги. Эйнир побледнел. — Мои братья… Факелы на стенах вспыхнули одновременно. Из тени за алтарём на свет вышли три искалеченные фигуры. Их тела были изломаны: руки выгнуты под неестественными углами, из проржавевшей брони торчали стрелы и клинки, посиневшая кожа была покрыта ранами. Эйнир чувствовал, как по шее бежит холодный пот, но не мог заставить себя отвести взгляд. Они не являлись к нему даже во сне, и он был уверен, что никогда не увидит их вновь. Лучше бы так и было. Он хотел помнить Йорека не одноглазым покойником, а тем, кто без слов отбирал у него тяжёлую ношу. Бернда — не с болтающейся на суставе челюстью, а с вечной ухмылкой, как когда тот помогал прятать от деда сломанное снаряжение. Эринбьорна — не с остекленевшими глазами, а с тем прищуром, который всегда предвещал едкую шуточку. — Братоубийца, — прохрипел Йорек, вскидывая голову с хрустом. Когда мертвецы захромали ближе, Серана осторожно взяла Эйнира за предплечье. — Отвернись, — мягко сказала она, — и помни, что это не они. — Однажды уже отвернулся, — сдавленно ответил он. В этот раз он смотрел до конца, как Йорека, Бернда и Эринбьорна покидала жизнь. Как вампирское заклинание склонило их на колени. Как они со стоном тянули к нему свои изуродованные руки. Он не мог пошевелиться, будто Серана околдовала и его. А потом всё закончилось. На полу осталось три неподвижных тела, в которых не было ничего знакомого. Серана медленно повернулась к нему и почти шёпотом сказала: — Прости. Я не придумала ничего другого. Не сумев выдавить из себя ни звука, Эйнир только покачал головой. После короткого колебания Серана неуверенно раскрыла руки. Он не до конца осознавал, как оказался в её объятиях. Его не утешали ни разу в жизни. И, судя по тому, как неловко она гладила его по спине, её — тоже. Но её прикосновение помогло. Понемногу дрожь отступила. — Неплохое начало, — хрипло сказал Эйнир, отстранившись. — Богам такое нравится, — невесело отозвалась Серана. Вдруг пол гулко содрогнулся. С потолка посыпалась каменная крошка — и в следующий миг он рухнул. Их ослепил солнечный свет; Серана зашипела от боли, сжавшись в комок. — Мой плащ исчез! — вскрикнула она. Вслед за ним исчезло всё — тела, алтарь, стены. Они стояли посреди пустыни. Вокруг был только раскалённый песок. Кожа Сераны начала дымиться под палящими лучами. — На землю! Живо! — рявкнул Эйнир. Она повалилась в песок, стараясь занять как можно меньше места. Эйнир встал на колени и наклонился над ней, закрыв своей тенью. — Сними с меня доспех. — Не думала, что до этого дойдёт, — пробормотала она, торопливо отстёгивая нагрудную пластину. — Ты хотела сказать: не думала, что тебе так повезёт? Солнце стояло в зените. Подняв пластину под нужным углом, Серана прикрыла тенью голову и шею. Но кругом всё так же лежала голая пустыня, и ничего, кроме как идти, куда глаза глядят, им не оставалось. Они долго брели под знойным солнцем. За каждым барханом тянулся следующий — такой же, песчинка в песчинку. Пот заливал глаза, волосы прилипали ко лбу, подступала жажда. — Чего же Аури-Эль хочет от тебя?.. — хрипло пробормотал Эйнир и поморщился — из трещинки в сухой губе побежала капля крови. — Быть может, признать, что отец прав? Не спрашивай, что бы я сейчас отдала, чтобы потушить солнце... Она осеклась на полуслове и замерла. Эйнир тоже остановился, настороженно глядя на неё. — А знаешь, чего бы мой отец точно не сделал? Он догадался, о чём она думает, и нахмурился. — Серана, мы не может быть уверены, что это сработает. Она глубоко вдохнула — и резко опустила пластину. Её лицо исказила боль: кожа и волосы на глазах рассыпались в пепел. Стиснув зубы, Эйнир наблюдал, как пытка лишает её человеческого облика. Не удержавшись на ногах, она упала, и в тот же миг в воздухе разнёсся тяжёлый, раскатистый удар колокола. На горизонте замаячила чёрная точка — высокая, узкая башня. Эйнир подхватил Серану на руки, прикрыв её пластиной. Она ахнула от облегчения, оказавшись в тени, и крепко обвила его шею. Он моргнул, проверяя, не мираж ли перед ним, — и, удостоверившись, ринулся вперёд с Криком: — Wuld Nah Kest! В несколько Стремительных рывков они добрались до башни — склепа с колокольней — и ворвались внутрь. Сырые каменные стены встретили их живительной прохладой. Единственным источником света в склепе был круглый витраж на противоположной стене. Помещение было небольшим и абсолютно пустым: ни урны, ни гроба, ни свечи — ничего, что можно было бы ожидать в усыпальнице. Сидя на холодном полу, Эйнир и Серана пытались восстановить дыхание. Лицо Сераны медленно, но верно заживало, а Эйнир всё ждал, когда в груди ослабнет жжение от нескольких Криков подряд. — Ты — самый безумный вампир из всех, кого я встречал, — сказал он. — И много же ты нас встречал? — Больше, чем хотелось бы. — Впредь ты не сможешь притворяться, что тебе не нравятся вампиры, — лукаво сказала Серана. — Видел бы ты, своё лицо, когда я жарилась под солнцем. — Надо было оставить тебя там подольше, — проворчал он. Он перевёл взгляд на витраж. Еще мгновение назад тот был пуст, в этом Эйнир был уверен, но теперь на стекле красовалось уродливое изображение бычьего черепа. Он встал и подошёл ближе, надеясь найти подсказку, что делать дальше. Витраж был абсолютно обыкновенным, или, по меньшей мере, пытался таким казаться. Эйнир попробовал выбить стекло, но лишь ушибся — оно оказалось крепким, как эбонит. Потирая локоть, он обернулся к Серане, в ожидании колкого замечания. Но она исчезла. На её месте появился ржавый железный стул. Сидящего на нём Эйнир больше не боялся. Он его ненавидел. — Наконец ты хоть немного прибавил в весе, — сухо отметил дед. — Где Серана? — прорычал Эйнир. — Меня она не волнует. Только ты. У нас ведь не осталось семьи, кроме друг друга. — Вы мне не семья. Старик поднялся, хрустнув коленями, и мирно кивнул на стул: — Присядь, поговорим. Эйнир невесело усмехнулся. После этих слов он не раз обзаводился свежими синяками. — Нам не о чем говорить. — Ты ведь знаешь, я не терпеливый человек, — сказал старик, угрожающе постукивая ногтем по спинке стула. — А я — да. Терпеливо жду, когда вы помрёте, чтобы плюнуть на могилу. Дед беззлобно рассмеялся: — Прежде тебе и в голову не пришло бы дерзить мне в лицо. Осмелел, узнав, что ты Драконорожденный? Тебе бы поумерить гордыню. Мы оба знаем, что это чистая случайность. Эйнир попытался сосредоточиться. Чем покорнее он будет исполнять замысел Аури-Эля, тем быстрее воссоединится с Сераной. Вдруг она была в опасности? Скрепя сердце, он опустился на стул, не выпуская деда из поля зрения ни на секунду. Старик подставил к нему табурет, который появился словно из ниоткуда, и, пошарив в кармане, вытащил резной молоточек, стальную палочку с иглой на конце и банку чернил. Эйнир выдохнул сквозь зубы. — В этот раз сам выберешь место, — сказал дед, щедро поливая инструменты алкоголем. Буравя старика свирепым взглядом, Эйнир рывком отцепил левый наруч и засучил рукав. — Хочешь — можем и первую освежить, — посмеялся в бороду дед. Лёгкий удар молоточка вогнал иглу под кожу. Эйнир ожидал такой же острой боли, как пятнадцать лет назад, но с удивлением обнаружил её более, чем терпимой. — Помнишь, как ты ревел в прошлый раз? — почти ласково вспомнил дед. — А теперь, наконец, ведёшь себя, как мужчина. Может, ещё не всё в тебе потеряно. — Мне тогда было десять, — процедил Эйнир. — И я ревел не от боли. — А от чего же? — фыркнул старик. — От того, что понял: эта дрянь со мной навсегда. Шрамы посветлеют, кости срастутся, но это клеймо всегда напомнит мне, что я ваш внук. Дед поднял на него насмешливый взгляд. Морщинки сбежались вокруг проклятых белых глаз, которые унаследовал только Эйнир. — Тебе достаточно просто посмотреть в зеркало, чтобы это вспомнить. Старик продолжал работу, не позволяя ему увидеть, что именно выводит на его коже. После долгого молчания он спросил: — Задумался, жив ли я? Знаю, ты часто об этом думаешь. — Думаю, — не стал отрицать Эйнир, — но это ничего не меняет. Живой или мертвый — теперь вы всего лишь голос в моей голове. Дед отложил молоточек, промокнул руку от сукровицы и удовлетворённо оглядел татуировку. Надпись была на Довазуле: «Nikriin». Трус. У Эйнира не было сил на злость. Он снова опустил рукав и безразлично бросил: — Тонко. Однако это перестало меня задевать тогда же, когда начала задевать плеть. Дед вдруг тепло улыбнулся. Эйнир невольно сглотнул — в реальности его улыбки он не видел никогда. — Значит, я добился своей цели, — сказал старик, деловито раскладывая инструменты по карманам. — С тобой было тяжелее всего. Тяжелее, чем с твоим отцом, близнецами и Эринбьорном, но я знал, что добьюсь своего. Ты — моё творение. Каждое твоё слово, каждое решение, каждая капля крови — всё это от меня. Он лениво снял с шеи шнурок, на котором висел массивный ключ, и кинул его Эйниру. — Вы правда научили меня многому, — спокойно ответил тот. — В первую очередь, кем я не стану ни за что. Он встал со стула, решительно направился к двери склепа и отпер её. Даже не подумал обернуться, ступая в неизвестность. Хотя бы здесь, во сне, он мог захлопнуть дверь перед своим прошлым, но почему-то облегчения это не принесло.***
За годы в тени Серана успела позабыть, какую невыносимую боль приносил солнечный свет — даже заживая, кожа горела огнем. Каждый вдох заставлял стиснуть зубы. Поэтому она дышала как можно глубже. Боль лучше, чем тягостное «ничто»; больно — значит, жива. Она бессознательно коснулась щеки тыльной стороной ладони и, чувствуя, как в неё впиваются тысячи иголок, нажимала всё сильнее… К реальности её вернул пронзительный скрежет за спиной. Отпрянув от стены, Серана вскочила на ноги и обернулась. — Эйнир… Пусто. Серана осталась одна, а склеп вдруг ожил, как зловещий двемерский механизм. Стены начали сдвигаться с шумом, потолок почти коснулся затылка. Дверь исчезла, за ней витраж. В темноте не осталось ничего, кроме грохота и страха. В спину уперлась стена, ещё одна — спереди. Пришлось встать идеально ровно, чтобы поместиться. Воздуха не хватало, а в висках стучало так, что Серана не слышала собственных мыслей. Стены сожмутся и раздавят её, как пылинку, и она ничего не может с этим поделать. «Если не выровнять дыхание, я попросту задохнусь», — подумала она и приложилась лбом к холодному камню, чтобы вспышка боли помогла сосредоточиться. Выход должен быть. Она ощупала стены сверху донизу, насколько позволяла длина рук. Пальцы без толку скользили по гладкой поверхности. Она проверяла снова и снова, пока не поймала себя на судорожных всхлипах. Шли часы, а может, минуты. В звенящей пустоте не было ничего, кроме до ужаса знакомого бессилия. Даже став опаснейшим существом Скайрима, она раз за разом, как неразумный зверь, попадала в ловушку. Шли минуты, а может, часы. Могла ли она всё ещё быть в крипте Ночной Пустоты? Возможно, последние недели — всего лишь сон воспалённого разума, не выдержавшего одиночества? Её никогда не находили и не найдут, а бессмертие, предмет её гордости, теперь сыграет с ней злую шутку… Время текло медленно, как смола. Серана была готова столкнуться с любым кошмаром, лишь бы не оставаться в темноте, наедине с собой. «Прошу, что угодно, кроме пустоты», — взмолилась она. Как по заказу, стена саркофага бесшумно сдвинулась в сторону, и Серану накрыло волной диких криков и всполохов света. Не дав ей прийти в себя, несколько пар рук вцепились в волосы и одежду и рывком вытащили её наружу. Ревущей толпе не было видно конца. В ночной тьме свет их факелов ослеплял; оружие оглушающе лязгало по щитам. Они изрыгали воинственные кличи и проклятья. — Казнить чудовище! — рявкнул голос прямо над ухом, и её грубо поставили на колени. Толпа одобрительно загудела, когда женщина в уродливом ламеллярном доспехе занесла над Сераной осиновый кол. Серана узнала её по ужасному шраму, простиравшемуся на пол-лица, по толстой золотой косе и всепоглощающей ненависти в глазах. Она снова оказалась в метели перед замком Волкихар, вскоре после своего обращения. Тогда с драккара у берега на осаду замка бежали десятки воинов, и во главе них шла золотоволосая женщина. В воздухе кружили безумным вихрем снежинки и прах. — Вы отобрали у меня всё! — ревела женщина. — И я верну долг… Тогдашняя Серана ещё не познала свою силу, ещё ни разу не была в настоящем бою, ещё боялась смерти: своей и чужой. Отняв жизнь женщины со шрамом, она долго не могла избавиться от ощущения, будто в ней что-то сломалось, оставив после себя лишь сверлящее чувство вины и привкус крови. Серана даже не знала, чем этой воительнице навредил клан Волкихар. Вырезал селение? Убил дитя? Мужчину? Она лишь знала, что женщина стала точкой невозврата. Тем, что заставило её саму поверить, что она больше не человек. Золотоволосая женщина должна была снова погибнуть от руки Сераны. А вместе с ней — толпа, плотно обступившая их. Выбора не было. Она должна была в очередной раз стать чудовищем.***
Эйнир пообещал себе больше ничему не удивляться, когда за дверью склепа обнаружил покатую крышу Драконьего предела. Внизу столпились вайтранцы, наверняка принявшие его за горе-самоубийцу, и, запрокинув головы, следили за ним — кто с тревогой, а кто со смехом. Он испытал почти облегчение. Да, крыш он не любил, но после всего увиденного пресловутый страх высоты казался самой настоящей передышкой. Крик Бесплотности и секундная робость перед прыжком — вот и все дела. Он осторожно пошел вперед. До резной головы дракона на конце конька оставалось еще далеко, когда над ним вдруг мелькнула тень. Толпа заволновалась. Раздавшийся над городом рёв, который можно было принять за гром, был слишком хорошо знаком Эйниру. Плюнув на узость конька, он перешёл на бег, но дракон опередил его и приземлился рядом. В окнах задребезжали стекла. На улицах поднялся крик. — Nahlot! — прогремел дракон и прихлопнул Эйнира крылом. Тяжело ударившись о кровлю, он почувствовал, как на нём сжимается гигантская лапа, и в следующее мгновение оказался лицом к лицу с тем, кому должен был стать заклятым врагом. Этот Алдуин был куда больше реального, но его глаза так же излучали хладнокровное торжество, а из растянувшейся в оскале пасти вырывалось опаляющее дыхание. — Frolok, jul! Взгляните, люди: вот он, ваш драгоценный Dovahkiin! — дракон потряс Эйнира, как тряпичную куклу, над затихшей в ужасе толпой. — Feim! — крикнул тот, но Алдуин лишь расхохотался, и смех его, казалось, сотрясал саму землю. — Жалкое зрелище, sahlag… Вот, кого вы можете поставить против моей мощи? Этого мальчишку? Алдуин крепче сжал лапу, и Эйнир будто со стороны услышал омерзительный хруст. Боль пришла только после того, как мир затянула карминовая пелена. К горлу подступила удушающая волна крови. Непроизвольный кашель разорвал лёгкие в клочья, и она хлынула уже по подбородку. — Люди, deyra, ваши жалкие боги — все возомнили себя хозяевами Нирна! Так пускай кровь Довакина напомнит вам, кому принадлежит этот мир и все миры вселенной! Так же, как из него, я выдавлю из них laas — один за другим. Голос Алдуина доносился до него, будто из-под воды. Он пытался вспомнить хоть один Крик, но сознание предательски ускользало. Где-то внизу заплакал ребёнок, и его плач впился в мозг, словно игла вивисектора. Как дракон разжал когти, Эйнир уже не почувствовал.***
Приняв человеческий облик, Серана, как обычно, согнулась в приступе тошноты. Вокруг громоздились тела; слышны были лишь чей-то предсмертный хрип и свист ветра. Отерев рот дрожащей рукой, она подняла взгляд на мёртвого норда прямо перед собой. С полированной поверхности его шлема на неё смотрел монстр — тот, каким пугают непослушных детей. Когтистый, клыкастый, весь в крови с головы до ног. Под ногти забились ошмётки мяса и золотые волосы. Она толкнула голову норда ногой, и отражение сменилось укоризненным взглядом его потухших глаз. Спокойнее от этого не стало. Она побрела вперёд, перешагивая через трупы. Чужая кровь застывала на коже отвратительной коркой. Ночь вокруг становилась всё темнее, а степная трава под ногами постепенно сменилась каменной плиткой. Прямо перед Сераной внезапно выросла огромная чаша, украшенная острыми зубьями. Со дна медленно поднялась густая чёрная жидкость, и, при виде мерзости, переливающейся через край, Серана вспомнила, где видела её прежде — в Соборе замка Волкихар. Она почувствовала спиной чей-то взгляд — и из хищника мгновенно превратилась в добычу. — Тебе идёт смерть. Холодная лапа Молаг Бала небрежно убрала её грязные волосы на плечо, обнажив шею. Серана задержала дыхание, не смея пошевелиться. Всё внутри сжалось в комок первобытного ужаса, когда он предстал перед ней. Она не доставала ему и до плеча — такая же беззащитная, как тысячи лет назад, когда её привели на ритуал. Дрожащая невинная девочка. Жертвенный ягнёнок. — Если бы в нашу первую встречу ты выглядела так… я посвящал бы тебя намного, намного дольше, — его голос проникал под кожу, и она впервые за очень долгое время почувствовала холод. Её лицо уместилось между двумя его пальцами. Он рывком поднял его вверх, заставив посмотреть в глаза — две бездны пламени Обливиона. — Я горжусь тем удовольствием, с которым ты ломаешь хребты, отрываешь головы, распарываешь животы. А этот пьянящий вкус крови… — он провёл большим пальцем по её губе и вдруг рывком вонзил когти ей в грудь. Сдавленный стон перешёл в крик, когда он толкнул её на ледяной пол и сорвал и без того истрёпанную броню. Его лапы шарили по телу, когти рвали кожу, смрад дыхания душил. Сотрясаясь от рыданий, Серана проклинала его дар за то, что не могла сейчас просто умереть. Пытку прервал треск потолка — прямо на Молаг Бала камнем рухнуло тело. Зарычав, он сбросил его с себя, и оно глухо приземлилось рядом с Сераной, заляпав пол кровью. Даэдра не удостоил его даже взгляда. — Эйнир… — сквозь ком в горле выдавила она. — Эйнир! Он с трудом открыл глаза, и они забегали между ней и Молаг Балом со смесью ужаса и ярости. Громадным усилием воли он заставил себя привстать на локтях и прохрипеть: — Fus Ro Dah! Молага Бала отшвырнуло в тень. Эйнир попытался что-то сказать, но захлебнулся кровью и потерял сознание. Серана осталась с содроганием ждать возвращения демона — не в силах ни прикрыться, ни встать, ни стереть с лица слёзы и кровь. Но больше никто не появлялся, и она наконец закрыла глаза, моля богов прекратить этот кошмар. Кажется, они услышали.
