XIII. Прощение и прощание
17 мая 2025 г., 00:49
Служение требует преданности, а не жалости.
Когда настанет тьма — ты не должен дрогнуть.
— из клятвы Стражи Рассвета.
Во внутреннем дворе крепости был разбит сад Валерики. Всё здесь казалось причудливым и даже отталкивающим — как и сам Каирн Душ. Серана оторвалась от прополки клумбы и сказала: — Я нигде раньше не видела таких растений. Даже в книгах. — Они уникальны. Никто прежде не сажал семян с Нирна в почву Каирна Душ, — объяснила Валерика, подстригая пышный куст, напоминающий можжевельник. — Не все выживают без солнца, но те, которым удаётся — становятся мечтой любого алхимика. Они закалены суровыми условиями, их свойства усилены. И в Тамриэле за них готовы многое отдать… — Только ты способна, застряв в Обливионе, держать чёрный рынок в Скайриме, — покачала головой Серана. Она взялась за метлу, а мать стала собирать ветки в ведро — Смертный задерживается, — заметила Валерика. Серана глянула на неё исподлобья: — Имя, мама. — Ты ведь понимаешь, насколько глупо привязываться к нему? — вздохнула та, отложив ведро. — Сперва я думала, ты просто играешь. Но потом увидела, как ты сидишь у его постели. Как возишься с этой проклятой похлёбкой. Как меняется твоё лицо, когда ты о нём говоришь. Даже бессмертный спутник — уже слабость. А человек — приговор. Серана выпрямилась. Ей было бы легче услышать в голосе матери насмешку, даже раздражение — но не эту усталую уверенность. Потому что она была права. Эйнир умрёт. Если не завтра, то через десятилетие. Для неё — всего миг. А затем наступит пустота. Но если пустота чему-то и научила Серану, так это тому, что даже мимолётное тепло — это истинная жизнь. А ледяная вечность — лишь её отсутствие. — Значит, я выбрала приговор, — спокойно ответила она. — И он мне по вкусу. После долгого молчания, Валерика произнесла с неожиданной горечью: — Только не надейся, что этого будет достаточно. Они работали в тишине вплоть до возвращения Эйнира. Он спустился в сад с «Лучом» на поясе и холщовым мешочком в руках. — Где тебя носит? — чёрство кинула Валерика. — Серана отказывается обсуждать планы без тебя, а ты разгуливаешь по пустоши? Эйнир положил мешочек на скамью перед ними и достал оттуда чёрный камень душ. — Серана сказала, что вам могут пригодиться сувениры из соседней крепости. Хотел поблагодарить вас за противоядие. Валерика оценила подарок сдержанным кивком и унесла его вместе с ведром ко входу в крепость. Эйнир тем временем протянул Серане сжатую ладонь. — Увидел это — и почему-то подумал о тебе. Она осторожно разомкнула его пальцы. Перед ней оказалась тонкая золотая нить с маленьким аметистовым кулоном. Несмотря на простоту, в нём было что-то древнее, почти призрачное — как будто он видел больше, чем мог рассказать. — Никогда бы не подумала, что в этом месте можно найти такую красоту, — выдохнула она. — Я тоже, — ответил Эйнир. Он смотрел не на кулон, а на неё — с лёгкой, почти застенчивой улыбкой. Серана уже знала: таким его не видел никто, кроме неё. Она улыбнулась в ответ и на мгновение сжала его руку. Впервые с тех пор, как ступила в сад, она позволила себе наконец вдохнуть полной грудью. Всё утро она держала каменное лицо и ровный голос, но мысли бегали кругами, каждый раз возвращаясь ко всему, что может пойти не так. Теперь — хотя бы на миг — всё было под контролем. Его присутствие, его голос. Маленький подарок, не к месту и не по случаю, который оказался именно тем, что спустило её на землю. Эйнир бросил на неё короткий, вопросительный взгляд. Серана едва заметно кивнула: всё идёт по плану. — Надеюсь, вы закончили обмениваться сентиментальностями, — вернувшись, произнесла Валерика. — Теперь, я полагаю, пора перейти к сути вашего визита. Серана спрятала кулон в карман и сложила руки на груди: — Как ты уже знаешь, мы раскрыли первую часть пророчества. Но без твоего Свитка смысл не полон. Объясни, зачем отцу Лук Аури-Эля? Валерика присела на скамью и заговорила наставительным тоном: — Без него Харкону никогда не завершить ритуал, поэтому нужно сделать все, чтобы он не попал… — она осеклась, заметив, как Серана и Эйнир синхронно отводят глаза, и прошептала: — О, боги. — Он ведь, как и мы, не знает, что с ним делать, — пожал плечами Эйнир. Взгляд Валерики мог бы прикончить небольшого зверька. — Содержание моего Свитка Харкону известно давно. Единственное, чего ему не хватало — местонахождение Лука. И вы двое… Первородный вампир и Драконорождённый — и вы не смогли его уберечь? Какой позор… — Я объяснила, мама, — вскинулась Серана. — Отец готовил нам ловушку. Мы потеряли всё. Эйнир едва выжил. — Ты опустила, что вы вломились в замок с Луком наперевес, — ядовито напомнила Валерика и обратилась к Эйниру. — Я хочу знать каждое слово, что прозвучало в Хрустальной комнате. Что Харкон успел узнать? Он вздрогнул, но голос его остался ровным: — Возможно, пару новых ругательств. Серана медленно повернулась к нему. Эйнир смотрел прямо перед собой. Только кадык еле заметно дёрнулся — вверх и вниз. — То есть… — тихо пояснил он. — Он ничего не узнал. Ни о вас, ни о Луке. Я нагородил чепухи про выдуманные магические стрелы. Не сказал ни слова правды. Серана поспешно опустила глаза, чтобы он не увидел, как глубоко она ошиблась. В тот день, в Хрустальной комнате, она поверила Харкону и всё это время была уверена, что он вырвал из Эйнира правду. Даже будь это так — она ничуть не осудила бы. Но теперь ей стало невыносимо стыдно. Валерика смерила Эйнира долгим взглядом: — Впечатляет, что ты пережил эту выходку. — Голос её стал чуть мягче. — Но увы, ты угадал. В пророчестве сказано: из Лука будет выпущена стрела, окроплённая кровью Дочери Хладной Гавани. — Всей? — глухо спросила Серана. — До последней капли. Стиснув клыки, Серана медленно обхватила себя за плечи. Харкон никогда не был ей любящим отцом. Уже много веков у неё не было причин полагать, что она для него больше, чем досадная помеха. Если бы не та уступка в Хрустальной комнате... Да, это было глупо, но тогда — всего на миг, — в ней вспыхнула незваная надежда: не простить его — но достучаться до чего-то глубже этого помешательства. А теперь она видела яснее прежнего: он никогда не выберет её. Это отнюдь не удивило её, но почему-то в груди снова защемила старая боль. Эйнир бросил на неё короткий взгляд и подвинулся чуть ближе. Без слов — просто, чтобы она знала: он понял. — Почему бы просто не уничтожить Лук? — спросил он. — Невозможно, — отрезала Валерика. — Как и Свитки. Серана закусила губу, собираясь с мыслями. — Тогда... сперва вытащим тебя отсюда. Валерика хлопнула ладонью по скамье, перстень звякнул о камень. — Ты вообще меня слушаешь, Серана? Мы должны держаться как можно дальше от Харкона. Пусть Луком займётся Эйнир, а ты останешься здесь. В безопасности. Серана замерла, глядя на мать. Неужели всё снова вернулось туда, откуда началось? — Ты недостаточно продержала меня взаперти? — зашипела она. — И сделаю это снова, если придётся, — ни секунды не колеблясь, отрезала Валерика. — Чтобы защитить тебя. Серана прищурилась и долго всматривалась в её лицо. Потом сказала спокойно и холодно: — Меня? Или шанс самой исполнить пророчество? Глаза Валерики чуть расширились, ресницы задрожали. Она попыталась сохранить лицо, но пауза уже слишком затянулась. — Откуда ты… — севшим голосом начала она, но Серана остановила её жестом: — Скажи, что речь о другом пророчестве. Мама. Пожалуйста... Валерика приоткрыла рот, наверняка собираясь солгать, но вновь сомкнула губы. Она опустила голову, а потом со вздохом подпёрла лоб костяшками пальцев. В её лице не осталось ничего от прежнего ледяного достоинства. — Знаешь… — тихо сказала Серана. — Я была готова простить многое. Ложь. То, как ты использовала меня. То, как ты не слышишь — никогда не слышишь — что я пытаюсь сказать. — Она чуть склонила голову. — Но не трусость. Неужели тебе не хватило духу сознаться единственной, кто ещё называет тебя семьёй? А хватит ли, чтобы снова принести меня в жертву? Валерика вскочила и окончательно растеряла остатки выдержки: — Не смей так говорить! Знаешь, чем я занималась все эти годы? Искала способ заменить нашу кровь. Я не сдамся. Мне лишь нужно больше времени, больше знаний, больше материала. — Она метнула взгляд на Эйнира. — Кто знает… может, его кровь и есть ключ. Осталось только проверить... — Вы ведь сбежали сюда, именно из-за того, что план Харкона безумен, — перебил он. — Что изменилось? Та скривилась, словно от плевка. — Я и не надеюсь, что примитивный смертный разум способен понять истинный смысл пророчества. Потушить солнце — лишь первый шаг. Вечная Ночь приблизит Хладную Гавань к Нирну, как никогда прежде, и тогда ничто не остановит Молага Бала. Наступит конец эры света и начало эры Жнеца. А мы с Сераной займём своё законное место у его трона. Серана и Эйнир уставились на Валерику, будто её подменили. В каждом её слове было всё больше лихорадочного упоения, а в ранее твёрдом голосе появилась дрожь. — Ты не в себе, — выдохнула Серана. — Ты абсолютно потеряла рассудок… Та улыбнулась дочери со снисходительной тоской: — Я всегда знала, что твоя вера слаба. Но обещаю, дочка, со временем ты поймешь, что я делаю всё это ради тебя. Серана задохнулась от гнева и, щедро сдобрив ядом каждое слово, отчеканила: — Мне не нужно силы. Не нужно господства. И меньше всего — вновь оказаться рядом с тем монстром, которому ты поклоняешься! — Может стоит запереть тебя ещё на пару веков, чтобы ты научилась следить за языком? — прорычала Валерика. На её руках один за другим вытянулись крючковатые когти. Кожа Сераны стала стремительно темнеть. Эйнир, чувствовавший себя, как злокрыс между троллями, вмешался, взяв Серану за плечо. — Не начинайте то, о чём обе пожалеете. Она глянула на него и медленно втянула воздух. Стальной оттенок стал сходить с её лица. Эйнир слегка наклонил голову с немым вопросом, но вместо ответа, Серана вновь обратилась к матери: — Ты уже испытала, как мало для Молаг Бала значит верность. Как бы преданно ты ему ни служила, ты будешь для него не больше, чем игрушка… — Тогда мы были никем, — перебила Валерика. — Но сейчас мы сильны. Вот увидишь, теперь мы завоюем его благосклонность. — Ценой тысяч чужих жизней? — сухо бросил Эйнир. — А победа над Харконом принесёт мир в Тамриэль? Люди остановят кровопролитие и протянут руку вампирам? — взорвалась Валерика и схватила дочь за запястье. — Когда грядёт казнь, ты готова выбирать меж концов топора? Серана выдернула руку и отрезала: — Я услышала достаточно. Валерика застыла с протянутой ладонью и скорбно сведёнными бровями. Но стоило Серане сделать шаг назад, её лицо стало прежним. — Ты покинешь Каирн Душ через мой труп, — тихо произнесла она. Серана взглянула на Эйнира и обречённо кивнула, поставив точку в переговорах. — Strun! — незамедлительно крикнул он. Вместе с ударом молнии на стену сада тяжело опустился Дюрневир. От взмахов его крыльев в воздух взметнулась пыль и опавшие листья, закачались кроны деревьев. Валерика резко обернулась и на мгновение застыла. На её лице не появилось ни тени удивления, только губы дрогнули в озлобленной усмешке. — Значит, вы пришли не просто побеседовать, — сказала она, выпрямив спину. Она вскинула руку и её пальцы окутали проворные красные нити заклинания. — Ты и правда стала совсем другой, Серана, — добавила она уже тише. — Надеюсь, ты тоже. Или по-прежнему не знаешь, когда остановиться? — Так ты теперь говоришь с матерью? Дерзишь из-за спин своих цепных псов... Валерика шагнула назад и, не поворачивая головы, бросила в сторону Дюрневира: — А тебе, старый змей, наскучило перемирие? Забыл, кто тысячу лет была твоей единственной собеседницей? Дюрневир вытянул шею и почти коснулся головой земли. Его голос, когда он раздался, был низким и грозным, как небо перед штормом: — Я не забыл. Мы долго были единственными голосами в безмолвии, но пришло время услышать новые. Даже если их песнь тебе не по душе. — Ты ещё ничего не слышал, Дюрневир. С этими словами Валерика взмахнула рукой, и из-под земли с треском вырвались две гаргульи. Сама она в тот же миг обратилась вампиром-лордом и взмыла над садом. Тряхнув крыльями, гаргульи повернули каменные морды и одновременно метнулись к Серане и Эйниру. Серана шагнула вперёд и выпустила из ладоней ледяной шквал, окатив им ближайшую гаргулью. Та взревела и рванулась прямо в поток заклинания. За миг до столкновения, Серана возвела перед собой ледяной щит. Когда гаргулья разбила его тяжёлым ударом, Серана отлетела назад вместе с осколками. Край клумбы ткнул её в спину, и этот короткий укол боли будто проткнул пузырь, в котором она сдерживала рвущегося наружу монстра. Она вытянулась и позволила крыльям вспороть кожу на лопатках, а клыкам разорвать губы. Все её чувства обострились, и мир сжался до единственной цели: убить. С глухим рыком Серана сорвалась с места. Новая волна льда сбила гаргулью с ног. Её крылья треснули, шкура покрылась инеем. Серана приземлилась сверху и вонзила когти в глазницы твари. Влажно хлюпнув, они покинули орбиты, обнажая магическое ядро внутри. Отчаянно визжа, гаргулья заметалась, пытаясь скинуть с себя Серану. Тем временем Эйнир отступал, увлекая вторую гаргулью к колонне у входа в сад. Не портя меч о её каменную шкуру, он водил её кругами — то мелькал из-за укрытия, то делал ложный выпад. Наконец, гаргулью это разъярило настолько, что она стукнула лапами о колонну и истошно взревела. В этот момент Эйнир рявкнул: — Tiid Klo! Мир остановился, а вместе с ним — обе гаргульи. Он шагнул вперёд, поднял меч обеими руками и вогнал его в широко распахнутую пасть чудовища. Гаргулья Сераны замерла, уже готовая с разбега впечатать её в стену. Серана воспользовалась возможностью убраться с её дороги и позволить весу гаргульи обратиться против неё самой. Раздался скрежет, вспышка, а следом — время возобновило свой ход. Гаргулья Эйнира пошатнулась, мотнула головой — и осела, разваливаясь на куски. Вторая же с грохотом влетела в стену. По её шее и груди мгновенно пошли трещины. В самую глубокую из них — прямо на глотке — Серана вонзила когти, и камень поддался. Один резкий рывок — и гаргулья рассыпалась у её ног. Земля содрогнулась — Дюрневир тяжело опустился в сад. Его дыхание было рваным, по шее тянулся длинный ожог, светившийся тускло, как перегоревшая молния. Валерика спикировала следом. Едва коснувшись земли, она схватила Эйнира за волосы одной рукой, другой — стиснула его горло. Она пошатывалась. Одна нога волочилась, будто вот-вот могла отделиться от тела. Эйнир не рискнул сопротивляться. Лицо его почти не дрогнуло, но по щеке сбежала капля пота. — Если желаешь отправить меня в Обливион, дочка, — прохрипела Валерика, — то его я заберу с собой. Серана не двинулась с места. С её когтей всё ещё капала кровь гаргульи, но облик её уже возвращался к человеческому — крылья исчезли, пальцы укоротились. Она сглотнула и произнесла голосом, звенящим, как морозный ветер: — Ты правда думаешь, что я стану выбирать между вами? Что буду умолять? Ты ведь сама боишься этого куда больше, чем я. Пальцы Валерики беспокойно пошевелились на шее Эйнира. Она долго вглядывалась в глаза дочери, а её дыхание становилось всё более неровным. Наконец она поморщилась, словно от боли, и горько выпалила: — Нет ничего страшнее этого выбора. Верность себе или ему... — Её голос дрогнул, и она постепенно вернулась в своё обычное тело. — Я не хочу… не могу заставить тебя тоже через него пройти. Она обречённо оттолкнула Эйнира от себя. Тот поспешно отшатнулся и закашлялся, но не сказал ни слова — просто вернулся к Серане, потирая горло. Где-то позади скрежетнул зубами Дюрневир, не сводивший с происходящего глаз. Загадки, которыми говорила с Сераной мать, постепенно стали складываться в ответ. Приговор, выбор, верность — всё это было вовсе не о них с Эйниром. Валерика обнажила собственную тайну — ту, что руководила ею даже прежде одержимости Молаг Балом. Это был Харкон. — Ты защищаешь его… — выдохнула Серана. — Ты защищаешь отца от меня? Валерика не стала отрицать. Только устало провела пальцами по переносице и опустилась на край ближайшей клумбы. — Три долга разрывают меня, — глухо произнесла она. — Вера. Материнство. И то, что связывает меня с ним. Серана уставилась на неё в ужасе. Любовь. Видимо, этим мать считала свою больную, необъяснимую преданность Харкону. И от этого Серану тошнило. Лишь в песнях бардов любовь — это неуправляемая стихия. В реальности же все ищут одного: того, кто становится их свечой в ночи. Того, с кем можно быть собой, но нестерпимо хочется быть лучше. И любят его ровно до тех пор, пока он этого заслуживает. — Я никогда не пойму, как можно оставаться верной чудовищу, — сквозь зубы сказала она. Медленно подняв взгляд, Валерика безрадостно улыбнулась: — Если это твоё чудовище — ты будешь верна до конца. Серана вздохнула и отвернулась. Долго смотрела в тяжёлое небо, будто где-то за облаками могло быть объяснение — как так вышло, что от её семьи остались только горящие руины. Чем глубже она погружалась, тем больше терялась — и тем скорее сгорала сама. — Союзница, что пытается усидеть между двумя сторонами, в итоге предаёт обе, — сдавленно заключила она. — И ждать от неё правды не стоило. Она вновь посмотрела в глаза матери: — Я заберу Свиток и уйду. Без твоего согласия. И, скорее всего, без прощания. Валерика чуть склонилась — будто от неожиданного удара — и провела ладонью по лицу, смахивая то ли кровь, то ли боль. Жест был почти рассеянным, но Серана знала: внутри неё всё было натянуто до предела. Эйнир инстинктивно перехватил меч покрепче, а Дюрневир расправил крылья. Никто не делал первого шага. — Тогда бери, — ответила Валерика почти шёпотом. — И не оглядывайся.***
Они остановились у края магического барьера, за которым столпились, как зеваки, заключённые души. В звенящей тишине даже слышен был шелест их вздохов. Серана остановилась в полушаге позади Эйнира, оставив ему пространство для разговора с Дюрневиром, а себе — для размышлений. Дракон обернулся на крепость — взгляд был долгий, почти трепетный, как прощание с местом, что, вопреки всему, стал ему домом. — Я уже чувствую запах stinselok, — сказал он, прикрыв глаза. — Ven, скользящий по моей чешуе. Не томи меня дольше, Dovahkiin. Эйнир обнажил меч. Поклонился — не низко, но достаточно, чтобы даже дракон понял: это был не жест победителя. — Zinaal sent. Kogaan, Durnehviir. — Помни, — произнёс тот, — моя sil достаточно сильна, чтобы обрести kopraan в один последний раз. Призови меня в час нужды. Позволь перед забвением воспарить ещё раз в lok — и мы сразимся напоследок, iisk wah iisk. Он медленно опустился на землю, бережно укладывая тело, в последний раз расправляя каждый мускул. Его голова склонилась, шея изогнулась. В стыке между двумя широкими пластинами чешуи Эйнир увидел тонкую бледную линию — точку, сулящую быструю и лёгкую смерть. Эйнир положил ладонь на рукоять. — Последний вопрос, — сказал он. — Ты уверен? Дюрневир не открыл глаз, но голос его звучал ровно, почти торжественно: — Тот, в ком течёт dovahsos, не сомневается. Это мой урок тебе, Einir Nahraanven. Меч не дрогнул в руке Эйнира, но он вдохнул глубже. Имя, данное ему Дюрневиром, дрожало в воздухе, как благословение и прощание одновременно. Он опустил клинок. Быстро и точно. Остриё вошло беззвучно. Тело дёрнулось, но Дюрневир не издал ни рыка. Его дыхание просто застыло в воздухе, словно застуженное. Вытянув меч, Эйнир одним движением стёр с него кровь. В следующее мгновение из груди дракона хлынул свет — будто кто-то вынес пламя из недр горы. Лучи потянулись ввысь и скользнули к Эйниру, один за другим впиваясь в него. Он закрыл глаза. В голове пронёсся вихрь воспоминаний Дюрневира — дни драконьих войн, голоса Идеальных Повелителей, дикие образы, порождённые скумой… На его плечо легла рука Сераны и она шепнула: — Ты в порядке? Эйнир кивнул, но ответил с трудом: — Отнимать души силой почему-то было проще. — Дюрневир назвал тебя «Наранвен» — что это значит? — Освободитель, — тихо ответил он.
