The Taste of Dragon Blood

Когда на Снежную Башню придут раскол, бесцарствие и кровопролитие,

Проснётся Пожиратель Мира, и Колесо повернётся на Последнем Драконорождённом.

— «О Драконорождённых»

Приор Эмелин Мадрин

      С наступлением месяца Заката Солнца даже в полдень солнце висело низко, лениво касаясь крыш. С залива тянуло пронизывающим ветром, от которого у Геймунда уже потрескалось лицо. Он то и дело угрюмо посматривал на сизую тучу над фермой, в ожидании снега, но тот всё не шёл — будто затаился в засаде.       Весь урожай давно собрали, и теперь Катла, хозяйка фермы, вышагивала между хлевов, следя, как идёт утепление к зиме. В сторону стойла она даже не смотрела: в отличие от молодых работников, Геймунд уже дослужился до того, чтобы работать в полном покое.       Он стоял, согнувшись, в открытом загоне, придерживая лодыжку белого жеребца, и чистил его копыто острым крюком.       — Видит Кинарет, как я жду морозов… — причитал он вполголоса. — И не фыркай мне тут! Уж как-нибудь переживёшь зиму в тёплом стойле. А я хоть спину разогну, когда слякоть кругом наконец замёрзнет.       Надвинув шапку пониже, он потянулся за новой подковой, лежащей на табурете, но окоченевшие пальцы неловко столкнули её на пол. Конюх выругался и вслепую стал шарить ладонью в соломе — пока подкову вдруг не вложили ему прямо в руку.       Обернувшись, он обнаружил перед загоном мужчину в капюшоне, скрывающем лицо.       — Спасибо… — настороженно произнёс Геймунд.       К мельканию путников на ферме давно привыкли, но тем, кто не показывал лица, здесь не были рады. За плечом незнакомца конюх поймал взгляд Катлы — та тоже насторожилась.       — По чём конь? — спросил мужчина.       Ухо Геймунда, привычное к самым разным говорам гостей столицы, сразу уловило: жёсткий нордский акцент незнакомца был будто слегка «смазан» чем-то чужим.       — Тысяча септимов, — ответил он.       — Тяжёлые настали времена, — поджал губы мужчина.       «Точно что-то бретонское, — решил Геймунд. — Полукровка, что ли?»       Он выпрямился и машинально сжал крюк, когда путник запустил руку под плащ. В складках ткани промелькнули пластины бурой кожи — на нём была броня, каких конюх прежде не видел. В следующий миг перед Геймундом оказалась пара серёг из белого золота, щедро усыпанных бриллиантами.       Он едва не обронил челюсть. Многим аристократам в военное время приходилось обменивать драгоценности на шанс выжить, но эти были совсем иного рода. Даже он, простой крестьянин, видел: это не побрякушка из шкатулки вельможи — а нечто древнее и даже… королевское.       Однако протягивал их явно не король. Те говорили вычурно и чисто, по-сиродильски, и путешествовали с охраной. Этого же путника ждала всего одна фигура у дороги.       По силуэту сразу было ясно: женщина. Лица её видно не было; она стояла неподвижно, держа в руках два объёмных свёртка. Глядя на неё, Геймунд почему-то занервничал.       — В Вайтране за эти серьги дали бы двух коней, — сказал мужчина.       Геймунда не удивило бы, если б дали и больше. Любой другой на его месте уже жал бы руку покупателя, но его внезапно сковало дурное предчувствие. За тем, как такая роскошь оказалась в руках пришельцев с севера, скрывающих лица, определённо стояла нехорошая история. А меньше всего он хотел бы втянуть в неё жену и сына.       Геймунд пытался исподлобья разглядеть хоть что-то под капюшоном мужчины, но нижнюю часть лица укрывали клубы пара. Тогда он вновь перевёл взгляд на женщину.       У него вдруг похолодело под ложечкой. Только теперь он понял, что в ней его так встревожило: у её губ не было ни облачка.       Обитателям фермы, как негласным привратникам Солитьюда, иногда передавали сводки о разыскиваемых преступниках. Большинство конюх забывал, едва взглянув, но только не последнюю. Около недели назад сам тан прислал им два портрета: на одном был якобы изображён Драконорождённый, а на втором — похитившая его вампирша.       Геймунд собрал воедино всё, что видел: мужчина и женщина — молодые, высокие, с бледной кожей. Мужчина — не местный, а женщина — не дышит. Обоим есть что скрывать, но не на чем скрыться. Идеальное попадание.       Если он ошибался, то мог прослыть дураком. Но если нет — тем, кто спас самого Довакина. От этой мысли у него сама собой расправилась грудь.       — Времена и впрямь тяжёлые, — произнёс он, стараясь не выдать волнение. — Пошлю-ка я сына за ювелиром, пусть сперва взглянет на твои серьги. Идёт?       Мужчина с досадой вздохнул, но согласился:       — Только вели ему поторопиться.       Он неспешно вернулся к женщине и заговорил с ней вполголоса, а Геймунд тем временем стремительно зашагал к дому.       Стоя на одном колене, его сын, Хорм, чинил крыльцо, задетое недавним пожаром. Завидев отца, он принял крайне сосредоточенный вид и вдвое усерднее заработал молотком.       — Есть поручение, — сказал Геймунд, хлопнув его по плечу.       — Руки-то у меня всего две, — ворчливо откликнулся Хорм. — Если хочешь, чтобы крыльцо было готово к закату — обожди.       Опустившись рядом, Геймунд выдернул из его рук молоток и зашептал сквозь зубы:       — Забудь проклятое крыльцо и слушай внимательно. Найди в городе стражу и передай, что на ферме появился пропавший Довакин. И что он не один.       Хорм беззвучно зашевелил губами, как выброшенная на берег рыба. Отец нетерпеливо встряхнул его:       — Живо! Но не вздумай трепаться, кому не следует.       Вскочив на ноги и спотыкаясь, сын кинулся к воротам, пытаясь на ходу разглядеть путников у дороги. Только когда Геймунд показал ему кулак, тот собрался с мыслями и скрылся из виду.       У стойла уже поджидала встревоженная Катла.       — Мне не по себе от таких гостей, Геймунд, — тихо сказала она. — Чего они хотят?       — Сейчас здесь будет стража. Думаю, им стоит на них взглянуть… — Увидев, как вытягивается лицо Катлы, конюх поспешил добавить: — Ты только не пугайся. Веди себя, как обычно.       — Как тут не пугаться? — выпалила она. — Кто они? Они опасны?       — Пока ничего не подозревают — нет.       — Если нас убьют — ты уволен! — прорычала Катла и, старательно избегая смотреть по сторонам, отошла к хлеву.       Стук сапог нарушил тишину неожиданно скоро. Конюх даже не поднял головы: по размеренной тяжести шагов и звону металла он безошибочно узнал городской патруль. Лошади прянули ушами. Жеребец засуетился, но Геймунд сумел удержать его в стойле.       Чужаки у дороги сразу попытались ускользнуть с глаз, однако быстро сообразили, что стража пришла именно за ними. Тогда мужчина шагнул чуть вперёд, заслоняя спутницу, и его рука скользнула под плащ. Женщина не дрогнула, только вытянулась, как паук, готовый к прыжку. Когда их окружили, на ферме вдруг стало так тихо, что даже ветер, казалось, перешёл на шёпот.       Катла и другие работники притаились у стен. Хорм подскочил к отцу и нервно вцепился в ограду стойла. Из ряда стражей, среди которых почему-то были и солдаты Легиона, выступил капитан патруля и, вскинув руку, приказал:       — Откройте лица. Немедленно.       Капюшон снял только мужчина. Геймунд присмотрелся к нему — и сперва решил, что всё же ошибся.       Глядя на портрет Драконорождённого несколько дней назад, они с женой посетовали, что их судьба оказалась в руках смазливого юнца, немногим старше их сына. Но суровое, обезображенное жутким клеймом, лицо незнакомца имело с ним мало общего. Одним лишь точным совпадением с портретом были глаза цвета старого снега, уверенно глядящие на капитана, который, казалось, и сам сомневался, что перед ним Довакин.       — Ты тоже! — прикрикнул тот женщине, но она не шелохнулась.       — Нас обвиняют в чужом преступлении, — заговорил мужчина. — Отведите нас к ярлу, пускай она судит…       Капитан вновь махнул рукой — и кольцо стражей ощетинилось копьями.       — Я не стану больше повторять.       Женщина медленно сдвинула капюшон назад. Геймунд невольно забормотал молитву. В отличие от спутника, она будто сошла прямиком с портрета: изящные черты, алые губы, волосы цвета воронова крыла. Он не винил бы Довакина, если бы тот и без чар стал её слугой.       Стражи зароптали под шлемами, а обитатели фермы испуганно переглянулись. Даже капитан отступил на шаг. Довакин смотрел на вампиршу с тревогой, но та, осторожно коснувшись лица, ответила ему озадаченным взглядом.       — Я вас не трону, — сказала она, скользнув взглядом по лицам стражников. — Ярл Элисиф знает нас и может за меня поручиться.       — У нас приказ: доставить живым только Довакина, — отчеканил капитан, вынимая меч.       Мужчина резко выпрямился, будто от удара, и на его лице промелькнула оторопь. Вампирша тоже застыла, словно не поверила своим ушам. Когда Довакин пришёл в себя, его голос стал жёстче:       — Кто отдал приказ?       Капитан замялся, словно не ожидал, что его станут допрашивать в ответ.       — Стража Рассвета связалась с таном Солитьюда. Они предупредили, что вы можете помешать исполнению приказа.       — Почему бы мне не помешать, если мы невиновны? — раздражённо сказал Довакин.       — Чары вампирши вынуждают вас защищать её. Их снимут, как только...       Довакин нахмурился и выпалил с искренним недоумением:       — Какие ещё чары? Она — моя соратница и союзница Хаафингара. — Он продолжил уже спокойнее, но с нажимом: — Ваш тан знает, кто защитил Драконий Мост? Кто предотвратил катастрофу в Синем Дворце и форте Стражи Рассвета? Без кого вашей легенде о Драконорождённом давно пришёл бы конец?       Капитан молчал, но не опустил оружия. Несколько стражников переглянулись, чуть плотнее сжав ряды.       — Ярл Элисиф знает. Если приведёте нас к ней, она поступит по чести и даст нам обоим слово. А будете действовать по указу недалёкого тана — рискнёте в один день огорчить вдову верховного короля и Драконорождённого, — закончил Довакин, холодно глядя на капитана сверху вниз.       Тот медленно обошёл их полукругом, не сводя глаз с вампирши. Её кожа стала понемногу облетать с лица, как глазурь с дорогой куклы.       — Свяжите меня, если этого требует порядок, — сухо предложила она.       Подумав, капитан коротко кивнул подчинённым:       — Связать обоих, и во дворец.       Довакин на секунду прикрыл глаза, а вампирша немедленно накинула капюшон и выдохнула.       Один из стражей подозвал Геймунда, и тот молча передал им два мотка верёвки. Довакин и вампирша покорно позволили перевязать себе руки, и их повели по ферме к воротам города. Проходя мимо, он вдруг встретился взглядом с Геймундом и беззлобно обронил:       — Ловко у тебя вышло.       — Если вернётесь, отдам коня за восемьсот, — извиняющимся тоном ответил конюх.       Когда Довакин улыбнулся, он вдруг поймал себя на мысли: в портрете всё же было что-то достоверное.

***

      На нижнем ярусе Синего дворца пол был начищен до такого блеска, что резало в глазах. Эйнир мимоходом взглянул на то самое место, где каких-то пару недель назад они с Сераной выкрали целых десять минут нормальной жизни — с вином и танцами.       В тот день он впервые увидел таящееся в ней чудовище, но его это не отрезвило. Он снова и снова закрывал на него глаза, пока почти не убедил себя, что оно теперь просто часть его жизни. Даже когда оно глотало его кровь, он будто смотрел на него сквозь витраж, который оставлял в грязной и запутанной реальности хоть немного красоты, пусть и мрачной. Но прошлой ночью стекло наконец треснуло.       Из мыслей его вырвали голоса, доносящиеся из тронного зала:       — Ульфрика можно винить во многом, но не в глупости, — отчеканил стальной женский голос. — Это не лобовая атака, а провокация.       — Перебирайте названия сколько угодно, легат Рикке. Вот только Братья Бури, располагающиеся прямо под столицей, от этого никуда не денутся, — чёрство возразил мужской.       — Скажите, когда вы в последний раз были на войне? — парировала женщина.       Патруль остановился у подножия лестницы. Капитан первым поднялся наверх и прогремел:       — Ярл Элисиф, простите за вторжение…       Знакомый голос гневно оборвал его:       — Вы прерываете неотложное заседание моего совета!       — Я не посмел бы, если бы дело не требовало вашего слова, ярл Элисиф. По приказу тана, мы доставили к вам Довакина.       В тронном зале вдруг стало очень тихо, а затем ярл произнесла совсем другим голосом:       — Ведите.       Прежде Эйнир с содроганием представлял себе день, когда Скайрим назовёт его этим именем. День, что неотвратимо приближался и грозил расколоть жизнь на «до» и «после». Однако, обдумывая, как и когда раскрыть свою тайну, он упустил главное: слишком многие из тех, кто уже знал, привыкли двигать его на шахматной доске по собственному усмотрению.       И вот оно — случилось. А он… спокоен. Ни гнева, ни паники — только тихое удивление. Тому, что он вдруг держится перед стражей так, будто его всегда обступали с благоговением. Что, поднимаясь по лестнице навстречу семи парам глаз, не опускает взгляда. Что после удара, которого он боялся больше всего, оказалось до обидного легко подняться и идти дальше.       Элисиф восседала на троне, рядом стоял её хускарл, а по обе стороны — пятеро советников в резных креслах: двое мужчин и три женщины. Единственным знакомым лицом среди них оказалась Сибилла Стентор. Значит, в глазах ярла её польза всё же перевесила вампиризм.       Сперва сидящие во все глаза уставились на Эйнира, но появление Сераны тут же отвлекло их внимание. Женщина-тан приглушённо вскрикнула, а хускарл и легат одновременно потянулись к оружию.       — Ярл Элисиф, — сдержанно поклонился Эйнир. Серана сделала изящный книксен, чем ввела присутствующих в ещё больший ступор.       — Так это правда, — привстав, выговорила Элисиф. — Тот, кто представлялся мне охотником на вампиров, оказался Драконорождённым.       Совет заметно поразило, что ярл обратилась к нему, как к знакомому. Всех, кроме Сибиллы, которая с каменным лицом постукивала ногтями по подлокотнику.       — Не знаю, что вы слышали обо мне, но уверен, это — единственное слово правды. Стража Рассвета оклеветала меня и Серану.       — Тебя ни в чём не винят, — поправила Элисиф и посмотрела на Серану с опаской. — Они утверждают, что ты похитила Довакина и подчинила его своей воле. Есть, что на это сказать?       — Разве он выглядит безвольным, мой ярл? — невозмутимо ответила та.       — Нет. Но он выглядит… иначе, — проговорила Элисиф, задержав взгляд на его клейме.       Эйнир напряжённо подбирал слова, чтобы выиграть немного времени. Он не рассчитывал обелить их имена здесь и сейчас, но мог хотя бы не позволить им сразу казнить Серану.       — Мы уже были свидетелями вашей мудрости, ярл Элисиф. Вы не из тех, кто слепо верит в чёрное и белое, — сказал он, и та украдкой переглянулась с Сибиллой. — Прошу, позвольте объяснить вам всё наедине.       На лице ярла проступило сомнение. Она медленно переводила взгляд с Эйнира на Серану, пока не вмешался её хускарл:       — Наедине с вампиром вы не останетесь, мой ярл.       — А как нам знать, что перед нами действительно Драконорождённый? Поверить листовкам фанатиков с осиновыми кольями? — вмешался один из танов – закутанный в меха мужчина средних лет.       — И почему он появляется у ворот Солитьюда в тот же день, что и Братья Бури? — скрестила руки легат.       Сибилла Стентор пренебрежительно бросила:       — Так пускай докажет, что он тот, за кого себя выдаёт.       Взоры сидящих снова обратились на Эйнира. Будто перед ними был дрессированный зверь, готовый показать трюк. Скрипнув зубами, он всё же отступил на пару шагов, посмотрел в потолок и крикнул:       — Yol!       Огненное дыхание вырвалось у него из груди, лизнуло уродливую лепнину под потолком и рассеялось, не оставив и следа. Кто-то восхищённо ахнул, а тан в мехах с энтузиазмом захлопал в ладоши. Эйнир смерил его ледяным взглядом.       Едва сдерживая волнение, Элисиф громко произнесла:       — Я рада принять тебя в своём дворце, Довакин.       Затем она повернулась к рыжебородому управляющему и скомандовала:       — Фолк, выдели Довакину и его спутнице покои. Пускай ни в чём не нуждаются.       Тот вскочил на ноги, но тут же замешкался у трона Элисиф:       — Вампир тоже, мой ярл?       — Выполняй приказ и возвращайся на совет, — угрожающе сверкнула глазами Элисиф, но всё же добавила: — Только выставь перед покоями охрану.       Отвесив спешный поклон, Фолк махнул капитану, чтобы тот развязал Эйниру и Серане руки. Затем суетливо пригласил:       — Пройдёмте со мной. Я сделаю всё, чтобы вы чувствовали себя, как дома.        Потирая запястья, они покинули тронный зал и проследовали за управляющим в жилое крыло. Остановившись у одной из дверей, он сглотнул и обратился к Серане:       — Эти покои для вас.       — Нам хватит одних, — отозвалась она.       Растерявшись, Фолк перевёл взгляд на Эйнира и, получив от него одобрительный кивок, покосился на сопровождавших стражников.       — Хоть триста караульных поставьте, — пожал плечами Эйнир. — Только, если можно, принесите чего-нибудь поесть.       — Непременно, — склонил голову Фолк и впустил их в спальню.       Внутри было настолько светло и уютно, что они с Сераной даже несколько портили картину: казалось почти преступным пройти по выметенному полу в грязных сапогах и запятнать кресла у камина застарелой кровью с доспехов. Та же мысль, похоже, посетила и управляющего — он поспешил кликнуть служанок.       Серана отошла к окну, чтобы не пугать их, пока те разжигали камин и притаскивали всё, чего в покоях не хватало: сменную одежду, мыло, горячий пирог с рыбой, воду и вино. Слоняясь по комнате, они то и дело косились на Эйнира, а когда он обратился к ним с просьбой найти ему бритву, едва не сбились с ног от восторга.       Он поспешил присоединиться к Серане у окна, где не смущал бы ни их, ни себя. Она наблюдала за безумным нищим у стен дворца, который метался от прохожего к прохожему, цепляясь за полы одежд и размахивая руками. Переведя взгляд на Эйнира, она заметила вполголоса:       — А мир пока не так уж плох к Избранному.       — Я тоже так подумал в первый раз, — мрачно ответил он. — Подожди денёк, а может, и меньше. Когда поймут, что их легенда оскорбительно похожа на обычного человека…       — …они не простят, — закончила Серана.       Он заметил вдруг, что прямо на её щеке лежит бледный луч солнца — а она даже не морщится. Как и когда ей пришлось снять капюшон на конюшне.       — Ты стала меньше бояться света.       Она провела пальцами по сеточке побелевших вен на шее и неуверенно сказала:       — Кажется, твоя кровь что-то… изменила. Не могу найти иного объяснения.       — Значит, теперь я ещё и лечу от вампиризма? — растерялся он.       — Поверь, ощущения больше походят на похмелье, чем на исцеление.       Когда слуги наконец удалились, в комнате воцарилась долгожданная тишина. На кровати его уже ждали чистые рубашка, брюки и дублет, а её — простое серое платье с высоким воротом. Переодевшись, они сели за стол.       Едва куснув рыбный пирог, Эйнир прикрыл глаза и чуть не пустил слезу счастья. Серана лишь потягивала вино, задумчиво обводя пальцем край тарелки.       — Думаешь, Эсберн раскрыл тебя Страже Рассвета? — спросила она.       — Скорее всего, — угрюмо ответил он. — Но нельзя исключать Дельфину и Эленвен. Если нас объявили убийцами Вори, то эти трое, должно быть, наперегонки бросились спасать мою репутацию.        — Но теперь спаситель Скайрима известен, как раб вампира, — возразила Серана. — Хороша репутация.       — Легенда о герое в беде — их лучший ход. Ведь каждый будет втайне мечтать приложить руку к "спасению". Даже простой конюх, которому иначе не было бы никакого дела до розыска.       Они вновь надолго замолчали. За весь путь до Солитьюда Эйнир обменялся с Сераной лишь парой фраз. Она была на нервах, хоть и пыталась это скрыть, а он не знал, о чём говорить. Рассказывать друг другу байки и заигрывать больше не получалось.       Эйнир размышлял об этом уже долго, и только сейчас осознал, почему прежде не видел в этом ни фальши, ни кощунства. Как мог отверженец, проживший столько лет во льдах, не ухватиться за первую же каплю тепла? Особенно, когда цена так ничтожна: лишь зажмуриться и представить, будто его греет очаг, а не пожар.       Но теперь он оказался слишком близок к ожогу, чтобы не очнуться: перед ним не спасение, не луч во тьме, и даже не человек.       Перед ним вампир. Пусть в ней немало человеческого, но закрыть глаза на остальное — значило быть не с ней, а с фантазией. А позволять Серане отвлекать и утешать его, но только пока она тщательно прячет неприглядные стороны — значило попросту пользоваться ею. А может, всё это время он этим и занимался…       Серана встала и медленно подошла к камину, не глядя в сторону Эйнира.       — Единственный способ доказать мою невиновность — это найти настоящего убийцу, — тихо произнесла она, глядя в огонь.       — Если убедить Стражу Рассвета, что мы оба нужны им живыми — добраться до Кезона станет лишь делом времени.       — Нет у нас времени. Мой отец уже бросил все силы, чтобы нас вернуть, и в любой момент…       — Что ты предлагаешь? — резко перебил Эйнир. — Дать им тебя убить?       Серана взглянула на него через плечо и холодно сказала:       — Сбежать, Эйнир. Я предлагаю сбежать и действовать в одиночку.       — Ты ведь сама сказала, что Харкон уже дышит нам в спину.       — Подумай: проще найти в стоге сена иглу или игольницу, увешанную арбалетами?       Он решительно покачал головой:       — Сбежав, мы только подтвердим их клевету. И шанса обелить твоё имя больше никогда не представится.       — А насколько чистым вообще может стать имя вампира? — сухо усмехнулась она.       — Настолько, чтобы её приняли, как союзницу Довакина, — раздражённо ответил он.              Серана обернулась и процедила:       — Так может, Довакин больше печётся о собственном имени?       Эйнир встал и в два шага оказался прямо перед ней. Вскинув голову, она встретила его взгляд с вызовом, который распалил его ещё сильнее. Он выплёвывал каждое слово низким от гнева голосом:       — Весь Скайрим теперь следит за каждым моим шагом. И от того, что они увидят, зависит всё. Каким будет мой бой с Алдуином. Будет ли у меня крыша, оружие, армия. Будешь ли рядом ты. А значит — падёт ли он, или я.       Серана не отвела взгляда, но голос её стал тише:       — Значит, ты не можешь позволить себе такую союзницу, как я.       Она отвернулась, будто собираясь отойти, но Эйнир преградил ей путь и твёрдо сказал:       — Я сам решу, что могу себе позволить.       Её взгляд смягчился, и теперь в нём была усталая печаль. Быть может, это была та же тоска, что снедала его самого. По тому, как просто всё было прежде.       Он не спросил бы, даже если бы тишину не нарушил внезапный стук в дверь. Они успели отступить друг от друга на шаг, прежде чем в покои вошла Элисиф Прекрасная. За ней тенью скользнула Сибилла Стентор.       — Настало время рассказать, что ты за человек, Довакин, — гордо произнесла ярл. — Но знай, что лжи я больше не прощу. Даже тебе.       Эйнир почтительно склонил голову и украдкой кинул взгляд на Серану. Она моргнула ему в знак, что поняла: игра началась.