XX. Долг и одолжение
30 июня 2025 г., 09:02
Приди ко мне, Стендарр, ибо без тебя я глух
к роптанию народа моего, и тщетно писание,
когда забыл я о нужде его в мудрости и утешении.
— «Описание земель и главных особенностей их истории» Имперское Географическое Общество
Сунув кончик пера в рот, Нарцелла Маррон снова перечитала последнюю строчку вслух: «Однако Фьори сжала Змею в могучем кулаке, не дав ей вонзить клыки в свою плоть». Она нервно покачала коленом и заключила — не то. Читая «О Фьори и Холгейре», она уже ловила себя на мысли, что персонаж Холгейра меркнет рядом с Фьори, но в её версии он и вовсе стал бесполезен. Перечеркнув написанное, она вывела заново: «Однако Холгейр сжал Змею в могучем кулаке, не дав ей вонзить клыки в плоть Фьори». Другое дело. Она спасла его — а он её. Вот это любовь! А может, теперь им стоит поцеловаться? Нарцелла никогда бы не призналась в этом вслух, но ей вообще не хватало в сюжете немного страсти… «Затем он скрепил их любовь поцелуем», — написала она, но тут же поджала губы: до чего банально вручить инициативу мужчине. «Затем она скрепила их любовь поцелуем». Да кто так вообще пишет? Ведь нужно сделать так, чтобы читатель краснел и трепетал, переворачивая страницу. Однако пока над своей строчкой краснела только сама Нарцелла. Она ещё ни разу не целовалась — так откуда же ей было черпать вдохновение? Что, если она напишет глупость? Может, тем, кто на пороге смерти, и не до поцелуев вовсе… Совета можно было бы спросить у подруг из военной академии, но те остались в Бравиле. Нарцелла никогда не могла взять в толк, как они умудрялись находить себе кавалеров, если девочки учились отдельно от мальчиков. Сама она едва выкраивала время на писательство — куда уж там до тайных свиданий. Конечно, её старания окупились — она ведь дослужилась до звания оруженосца самой легата Рикке. Подруги провожали Нарцеллу на службу, не скрывая зависти. Наверняка, их утешало хотя бы то, что её отправили в серый, морозный Скайрим. А окончательно душу отогрела бы её маленькая тайна — она ведь завидовала им не меньше. Как бы она хотела поцеловаться с кем-нибудь хоть разочек… Но точно не на службе. Уж лучше ходить нецелованной, чем разочаровать легата Рикке. Махнув рукой, Нарцелла решила писать лишь о том, в чём точно разбиралась: «Затем они крепко пожали руки в знак любви». Она уставилась на строчку, не моргая. Затем простонала: — Это кошмар… И с досадой разорвала лист в клочья. Нарцелла пожертвовала часами сна ради этой главы — и не продвинулась ни на строчку. Она всё равно бы никогда её никому не показала — зачем же тогда теряла столько времени? Зачем рисковала получить выговор от Рикке за утомлённый вид? Бросить бы всю рукопись в камин! Спрятав письменные принадлежности в сундучок, она со злостью рухнула в кровать и уронила голову на подушку, как на плаху. В мысли упорно вторгались проклятые Фьори и Холгейр. И зачем только она прочла эту дурацкую нордскую легенду? А главное, почему прониклась ею так, что несчастливый конец всё терзал её, как заноза? Сон никак не шёл, и Нарцелла решила спуститься на кухню. Быть может, тёплый мёд способен вымыть из головы навязчивые размышления: обнялись они напоследок, или всё-таки поцеловались?.. Мрачный Замок ещё никогда не оправдывал своего имени так, как сегодня. Почти все казармы опустели: спать нынче дозволялось только высшему командованию и их приближённым. С утра отряд Братьев Бури разбил лагерь под самой столицей. Легат Рикке считала такой ход слишком дерзким, чтобы не быть ловушкой, и убедила ярла Элисиф занять выжидательную позицию. Ворота города закрыли, часть солдат подтянули к стенам, а оставшихся — согнали в дополнительные патрули. Солитьюд сковало тревожное оцепенение. Нарцелла и не заметила, как перешла на цыпочки, не решаясь нарушить стуком шагов тишину спящей крепости. Она очень скоро пожалела, что не накинула ничего поверх ночной рубашки — от стен тянуло таким холодом, что у неё немели губы и пальцы. На перекрёстке с соседним коридором, где располагались покои командования, она вдруг заметила в его глубине тусклый, зеленоватый свет. Его едва хватало, чтобы уловить покачивающуюся тень и слабый металлический блеск у двери легата Рикке. Попятившись за угол, Нарцелла вцепилась в кинжал на пояске. Она задержала дыхание, не позволяя даже ему отвлечь себя от золотого правила солдата: «Сперва — оцени». По меньшей мере двое вскрывают дверь легата, именно этой ночью оставшуюся без охраны. В одиночку Нарцелле с ними не справиться, а искать подкрепление нет времени. Если они пытались застать Рикке врасплох — значит знали, что в равном бою им её не взять. Тогда оставалось лишь разбудить её. Чего бы это ни стоило. Не теряя ни секунды, она схватила железный щит с позолоченным имперским драконом у входа в легатское крыло — и с силой швырнула его в стену. Она не дрогнула, когда от оглушающего лязга заложило уши, а из-за спины донёсся стремительный топот. Солдат не имел права отступать. Приняв тактическое решение — он держался его до конца. Нарцелла успела кинуть щит ещё лишь раз, прежде, чем по затылку пришёлся тупой удар. Весь череп загудел, как улей, а в нём зароились сбивчивые мысли, будто одуревшие пчёлы. Как стыдно, что её тело найдут в ночной рубашке с пожелтевшим воротником. А вдруг они отправят её вещи матушке, и та прочтёт переложение «О Фьори и Холгейре»? Стоило всё же его сжечь… К её горлу приставили лезвие. Держал его Брат Бури. У него было грубое, поросшее светлой бородой лицо, мозолистые руки, и разило от него, как от медведя. И вот эта карикатура собиралась отнять её шанс дожить до первого поцелуя… Застыв, норд озадаченно уставился на неё. Он явно не ожидал увидеть на её лице разочарование, вместо страха. — Ралоф! На выход! — прорычал кто-то с лестницы. Лезвие вжалось в кожу Нарцеллы сильнее, горячая струйка поползла к вороту. Она продолжала твёрдо смотреть в глаза норда, сузившиеся, скачущие между её лицом и остриём. Как мог опустить взгляд солдат, в одиночку остановивший покушение на легата? Пускай и ценой своей жизни... Зажмурившись, Брат Бури резко втянул воздух. В следующую секунду Нарцелла осела на пол. Она сидела неподвижно, вслушиваясь в шум, охвативший весь этаж: грохот шагов и оружия; голоса, над которыми взлетел, будто орёл над воробьями, звучный тембр легата Рикке. Она была невредима — а значит, долг оруженосца был выполнен. Удовлетворённо прикрыв глаза, Нарцелла приготовилась встречать смерть. Однако, звуки всё не стихали, боль в затылке не отступала, а аэдра не спешили вести её в Этериус. Вместо них, перед ней появилась легат Рикке и, схватив её за плечи, облегчённо выдохнула: — Живая. Молодец. Жди помощи. Она исчезла на лестнице, а Нарцелла растерянно коснулась окровавленной шеи. Рана оказалась не глубже царапины. Она не знала, как это понимать. В академии учили, что враг не знает жалости, но Брат Бури пощадил её. Держал меч у самого горла, а затем вдруг решил не убивать. Это было почти унизительно, но… По пылающим щекам побежали незваные слёзы. Утираясь, Нарцелла осознала, что плачет от счастья. Она даже не подозревала, как сильно ей, оказывается, нравилось жить. Откуда-то выскочил оруженосец генерала Туллия — Антиохус, и прижал к её ране платок, пропитанный кровоостанавливающим зельем. Они отнюдь не были друзьями — едва ли обменивались парой слов на службе, но сейчас он смотрел на неё так, будто погибала его самая близкая подруга. — Куда ещё ранили? — встревоженно спросил он. — Ударили… по голове, — пробормотала она. Он чуть наклонил её к себе, чтобы взглянуть на затылок, и она внимательно вгляделась в его лицо снизу вверх. Возможно, именно удар по макушке помог ей вдруг подметить, что он был вполне хорош собой — со смуглой кожей, носом с милой горбинкой и большими глазами цвета жжённого сахара. «Подходит», — заключила она и, подняв подбородок, решительно поцеловала его. Антиохус застыл, ошарашенно уставившись на неё. Даже губ не разомкнул — только промычал что-то нечленораздельное, пока она пыталась расположить их носы под удачным углом. Всё, вроде, было, как надо: угроза жизни, туман в голове, симпатичный парень, но бабочек в животе она не почувствовала — только щекотку от его редких усиков и шершавость его губ. Вместо фанфар слышно было лишь, как он то и дело простуженно шмыгает носом. Отстранившись, Нарцелла утёрла рот рукавом и усмехнулась себе под нос: а разговоров-то было. Пунцовый, как имперский штандарт, Антиохус пролепетал: — Тебе надо в лазарет. Срочно… — Не пойду, — спокойно отрезала она, поднимаясь на ноги. И с чистой совестью заковыляла дописывать поцелуй Фьори и Хольгейра.
***
Хоть раз в жизни каждая юная наследница слышит в ответ на сетования о бесконечной учёбе, что однажды скажет своим мучителям «спасибо». Для Сераны, которая когда-то изнывала от уныния на уроках истории и языков, этот день наконец настал. По её просьбе из столичной библиотеки в Синий дворец доставили все книги, где хоть мельком упоминались Древние Свитки или Культ Мотылька Предка. Часть их была написана на сиродильском, а где-то встречались даже вкрапления айлейдского — потому следом пришлось послать слугу ещё и за стопкой словарей. В их компании Серана и провела утро, разложив добычу по всей кровати. Перевести удавалось не всё, но главное она уже поняла: способ прочесть Свиток без Жреца Мотылька существует. Оставалось лишь понять — как. Однако, подобные труды редко блистали ясностью. Очередным подтверждением стал целый абзац драконьих рун, внезапно прервавший мемуары чейдинхольского учёного, странствовавшего по Скайриму на заре Третьей Эры. Руны были выведены нетвёрдой рукой, будто автор и сам до конца не понимал, что записывает. Другой читатель, возможно, отложил бы книгу в раздражении. Серана же погладила страницу почти с благодарностью — за повод заговорить с Эйниром. Они молчали с прошлого вечера. В беседе с Элисиф и Сибиллой, они честно объяснились о раздоре со Стражей Рассвета, но лишнего не касались: подробности о Каирне Душ, пророчестве и всём, что произошло в замке Волкихар, они оставили при себе. На лице Элисиф было ясно написано, что она им верит. Вот только, никакого преимущества это пока не дало. Она уже вызвала Стражу Рассвета на переговоры, однако поддержки в них не обещала. Сибилла же больше тревожилась о том, что укрывать их в Солитьюде — означало пригласить Харкона совершить налёт на и без того беспокойный город. И она, разумеется, была абсолютно права. Побег решил бы обе проблемы. Это было бы так легко — они ведь выбирались из мест и похуже. Но теперь, когда она не просто вампир, а соратница Драконорождённого, о лёгких выходах можно было забыть. Эйнир делал всё, чтобы уберечь её, но даже если ему это удастся — какое место уготовано ей в жизни Довакина? Лучшее, на что она могла рассчитывать — быть неудобным дополнением к нему. Даже в этом дворце ей не смотрели в глаза, а обращаться к ней — избегали, так что ему постоянно приходилось говорить за двоих. Это выводило её из себя, хоть она и понимала: прослыть его тенью — лучше, чем змеёй на его плече. Придерживая пальцем нужную страницу, Серана встала с кровати и заглянула за резную ширму рядом с ней. Эйнир сидел на табурете перед зеркалом и, запрокинув подбородок, обтирал полотенцем побритую шею. Затем он принялся наносить мыльную пену на поросшие щетиной щёки, но, коснувшись клейма, замер. Его лицо в отражении стремительно потемнело. Он вдруг приставил бритву к самому краю клейма. Его грудь вздымалась чуть быстрее, челюсти сжались. Когда по лезвию побежала капля крови, Серана крепче вцепилась в ширму, но заставила себя промолчать. У неё не было права ни жалеть его, ни указывать, что правильно. Эйнир отстранённо проследил, как алая капля соскользнула с лезвия на пол, и прикрыл глаза. Выдохнув сквозь зубы, он всё же отложил бритву. — Решил оставить? — тихо спросила Серана. Он ответил бесцветным голосом, не оборачиваясь: — У других трэллов выбора нет вовсе. Почему он должен быть у меня? Притвориться, будто ничего не было, всё равно не смогу. — Если отрастишь бороду, оно не будет бросаться в глаза, — сказала она, встав за его спиной. Он умыл лицо и, глядя в их отражение, кажется, подумал о том же, о чём и она: им шло быть рядом. Будто они были одной породы — рождённой из белого пламени и чёрного льда. Красивая насмешка над реальностью, где сама природа расставила их по разные стороны. Серана не задумывалась прежде о том, что Эйнир был бы идеальным вампиром. Бессмертие только огранило бы его силу, хладнокровие, отчуждённую красоту — и его вечность стала бы по-настоящему великой. Но главное — он бы навеки принадлежал ей. Если бы только они разделили эту жизнь во тьме и жажде, она превратилась бы, наконец, из кошмара в мечту. И разделял их всего один укус — а его горячая шея, в которой пульс отсчитывал отведённое ему время, была прямо перед ней… Серана резко выпрямилась. Наверное, она действительно начинала сходить с ума. Это всегда было лишь вопросом времени, но она не была готова к тому, насколько омерзительными могут стать её мысли. Следивший за её лицом Эйнир чуть сдвинул брови, но вопросов не задал. Знал ведь, что вёл себя не менее странно. Днём защищал её даже от косых взглядов, а ночью сбегал на самый край кровати. Видимо, надеялся, что это поможет ему сохранить трезвость. «Что ж, будь по-твоему», — подумала Серана с лёгкой желчью и протянула ему раскрытую книгу. — Будь добр, переведи этот фрагмент. Эйнир пробежал глазами по странице, скривился и сухо заключил: — Писал дурак. Здесь столько ошибок, что скамп ногу сломит. Речь идёт о… Так, дай-ка сюда. Он едва слышно прочёл вслух несколько слов, от чего стены гулко дрогнули. — Значит, в горах между Скайримом и Сиродилом есть место, где растёт древо… — Он раздражённо постучал пальцем по бумаге. — Вот что это: lovaas или povaas? В общем, либо песни, либо изобилия. И летают мотыльки. Там ждёт своих детей bormah… «Отец» — так драконы называют Акатоша. — Всё сходится, — задумчиво кивнула Серана. — Я находила упоминания некоего ритуала чтения Древних Свитков, но, видимо, совершить его может только благословлённый Акатошем. Отложив книгу, он кисло бросил: — Кто бы это мог быть… Раздался стук в дверь, и служанка снаружи пискнула: — Ярл Элисиф Прекрасная ожидает вас к завтраку через десять минут. Эйнир освободил место у зеркала, и Серана опустилась на табурет. В простой шкатулке, оставленной на столе слугами, она нашла деревянный гребень. — Думаю, у свиты было достаточно времени, чтобы отговорить её от помощи вампиру, — мрачно заметила она, распутывая пряди. — Элисиф — вдова. Траур делает её мягкотелой. И если этим может пользоваться её свита, то сможем и мы, — спокойно ответил Эйнир, застёгивая дублет. — Она всё ещё политик. А в политике ничего не бывает даром. — Уверяю тебя, она знает, что получит взамен. Услышав, что её поддерживает Довакин, ярлы поскачут в Солитьюд, роняя подковы, чтобы признать её верховной королевой. Серана отложила гребень и перебрала содержимое шкатулки. В её время женщины пользовались тёмными глинистыми помадами и жгучим румянцем — чтобы выглядеть как разъярённые богини, едва вернувшиеся с поля боя. Нынешняя же косметика была мягче, светлее и тошнотворно пахла цветами. Для интереса она достала горшочек с почти белёсой помадой — такую теперь обожали нордки — и нанесла её кистью. На фоне побледневших губ глаза, казалось, зажглись ещё ярче. Для вампира это было скорее недостатком. — Остаётся только надеяться, что корона — действительно её главный приоритет, — пробормотала она, подрисовывая брови угольком. Эйнир неотрывно следил за ней с нечитаемым выражением лица. Серана осознала вдруг, насколько её измотала эта подспудная борьба, но не выдала себя. Вместо этого она поправила платье и сдержанно произнесла: — Не будем заставлять хозяйку ждать. С порога столовой их приветствовал огромный гобелен с волчьей головой — символом Солитьюда. Его суровый оскал не добавлял залу уюта, но к нему во дворцах и не стремились — куда важнее была демонстрация власти. В очагах пылал огонь, неспособный прогнать зябкую строгость из этих стен. Посреди зала тянулся длинный стол, способный вместить полсотни гостей, но сидела за ним одна лишь Элисиф. Он был накрыт совсем не по-нордски. Даже в том, что ела на завтрак, Элисиф подражала имперцам — на тарелках не было ни кусочка мяса, лишь всяческие булочки, сыры и омлеты. Серане не нужно было оборачиваться, чтобы представить, как Эйнир с досадой поджимает губы. Сделав шаг к столу, она внезапно словно наткнулась на невидимую стену. Нос защекотал запах, от которого в груди разлился свинец. Губительный смрад капкана, готового захлопнуться. Стол украшала ваза с розами. Идти вперёд удавалось с трудом, как по морскому илу. Каждый вдох, словно рывок ошейника, тянул из дворца назад в замок Волкихар. Через мгновение запах дошёл и до Эйнира. Она услышала, как он сглотнул, в попытке протолкнуть в горло тот же липкий ужас. Приблизиться он смог, только зажав нос ладонью. — Простите. Слишком сладко пахнет, — выдавил он и без спроса переставил вазу на дальний подоконник. Хорошим тоном это было не назвать, но иначе их обоих попросту стошнило бы. Брови Элисиф поползли вверх, однако она нашла в себе силы на вежливость: — Мои гости должны чувствовать себя как дома. Прошу к столу, разделите со мной трапезу. Слуг в столовой не было, поэтому их чаши Эйнир наполнил сам. На столе не стояло вина, даже разбавленного — только травяные настои и молоко с мёдом. Серана была уверена, что этому удивились бы даже в Сиродиле. — Надеюсь, вам удалось отдохнуть после… всего пережитого? — спросила ярл, поднеся чашу ко рту. — Смею предположить, что мы даже стали походить на людей, — отозвался Эйнир. Взгляд Элисиф скользнул на лицо Сераны, к которой это, конечно, относилось в меньшей степени. Возможно, она даже хотела это подчеркнуть, но Серана оставалась самой учтивостью: — Спасибо за гостеприимство, ярл Элисиф. — К сожалению, не для всех эта ночь прошла спокойно, — сказала та, промокнув губы салфеткой. — Братья Бури совершили коварное покушение на жизнь легата Рикке, правой руки генерала Туллия. Эйниру слабо удалось изобразить участие: — Легат сильно пострадала? — На ней ни царапины. А вот из Братьев Бури выжил лишь один. Его допрашивали всю ночь, однако он отказывается раскрыть, кто впустил их в город. — Это даже достойно уважения, — не поднимая глаз заметила Серана. — Согласна, — чуть склонила голову Элисиф. — Но в первую очередь — это значит, что предатель всё ещё разгуливает по Солитьюду. И я должна узнать его имя любой ценой. По вкрадчивому тону стало очевидно, что ярл не просто ведёт светскую беседу. Эйнир тоже это понял и, отложив прибор, выжидающе откинулся на спинку кресла. Элисиф сложила ладони на стол и продолжила: — Представьте себе, что вы молодой патриот. Вы вступаете в ряды Братьев Бури из лучших побуждений и, даже попав в плен, остаётесь им верны. И вдруг в вашей камере появляется сам Довакин, с просьбой выдать ему истинного врага Скайрима. — Я называю его имперской подстилкой и откусываю себе язык, — сухо откликнулся Эйнир. Элисиф натянуто улыбнулась: — Пожалуй, твой Довакин недостаточно убедителен. Мой же — готов сделать всё необходимое ради цели. — Мой ярл, допрашивать ваших пленных — значит открыто встать под знамя Империи… — И герою Тамриэля под ним самое место. Или же тебе милее знамя убийцы короля? Эйнир со вздохом покачал головой: — Мои убеждения не играют роли, ярл Элисиф. Довакин возможен как символ, лишь пока остаётся над обеими сторонами войны. — Тогда я желаю говорить не с символом, а с человеком. — Элисиф подалась вперёд и сказала с нажимом: — Я добьюсь от Стражи Рассвета неприкосновенности Сераны. Но лишь в обмен на имя предателя. Эйнир ничуть не изменился в лице. Ни удивления, ни злости. Только смотрел он на ярла уже без уважительной лояльности, а как один хищник смотрит на другого, зашедшего на его территорию. Под этим взглядом Элисиф невольно отодвинулась от стола. Теперь Серана увидела воочию, от чего он так долго бежал. Одна ночь — ровно столько понадобилось власть имущим, чтобы найти, как его использовать, и за какую ниточку дёрнуть. — Мне казалось, что защита невиновных — долг правителя, а не одолжение, — с морозным гневом сказала она. Элисиф подняла голову выше и отчеканила: — Мой долг — это защита моего народа. Таков же и долг Довакина. Она цеплялась за это слово, будто за поводок. Скрипнув клыками от возмущения, Серана сжала под столом ладонь Эйнира, как немой сигнал: «Не вздумай». Он долго смотрел на её руку, но не в глаза. Затем добавил собственное условие: — Вы проведёте суд и позволите Серане официально оправдаться от всех обвинений. Его голос был твёрд, несмотря на то, как нервно дёрнулся кадык. — Я возглавлю его, — с готовностью кивнула Элисиф. Серана отпустила его ладонь и, глядя, как они жмут руки, сжала ткань платья до белых костяшек. Она не нашла в себе ни капли благодарности к Эйниру. Только бессильную злость. Стража повела её назад в покои, а его — в Мрачный Замок. Расставаясь, они даже не пересеклись взглядами. Она не хотела видеть, как из его силы превращается в слабость. Он же, наверняка, пытался свыкнуться с тем, что теперь у всех на виду кнут, которым можно загнать его в любое ярмо. В покоях Серана с остервенением продолжила своё исследование, в тщетной попытке отогнать тревогу о будущем. Сегодня Эйнира вовлекли в безобидный торг, хоть и унизительный. Но если она сдержит слово быть рядом до победы над Алдуином — это непременно повторится. И с каждым разом ставки будут всё выше. Лучшее, что она могла для него сделать — это исчезнуть. Не заставлять его больше разрываться, не быть бременем. Покинуть его судьбу, как только Харкон падёт. Кто мог бы подумать, что небьющееся сердце может вдруг взорваться такой болью? Отшвырнув книгу, Серана судорожно прижала руки к груди, будто могла скрепить его разваливающиеся части. Одна мысль о том, чтобы остаться без Эйнира, жгла хуже, чем солнце. А значит — это и впрямь должно было прекратиться. Потому что он уже стал для неё настоящей зависимостью. Или чем-то хуже.
