XXII. Клыки и зубы
5 августа 2025 г., 08:07
Если кто-то хочет использовать любовь в качестве эффективного метода пытки,
стоит знать, что любовь одного смертного к другому является самым сильным и,
следовательно, самым эффективным и мощным источником манипуляции.
— «Правильное применение пыток, том 8» Герцогиня Страданий
— Что он сделал?! Голос Элисиф эхом прокатился по залу, когда она разъярённо вцепилась в подлокотники трона и лицо её приняло оттенок, неотличимый от ткани пунцового платья. Скрипнув зубами, легат Рикке повторила: — Драконорождённый помог пленнику сбежать. Мои люди поджидали их у назначенного выхода, но он явился туда один. А при нём обнаружили остатки зелья невидимости. — Она вытащила из набедренной сумки пузырёк, в котором перекатывалась теперь лишь пара капель, напоминающих топлёное масло. Легат и Эйнир стояли у подножия ступеней, ведущих к трону. Он выдерживал взгляд Элисиф с прохладной невозмутимостью, как выдержал прежде поднятый легионерами переполох, выговор от Рикке и позорный путь в Синий дворец со связанными руками и кляпом во рту. — Где ты его взял? — Голос Элисиф дрожал от гнева. — Мой ярл, — мирно начал он, — я должен был… — Отвечай! — рявкнула она, но ярость в её глазах внезапно сменилось чем-то в шаге от ужаса: — Тебе помогла Сибилла? — Нет, — твёрдо заверил Эйнир. — Я действовал один. — Не смей лгать мне! — Элисиф вскочила и стала медленно спускаться по ступеням, шурша юбками. — Если ты освободил мятежника, значит ты с ними заодно. Ты их отвлекающий манёвр или же шпион? — Я всего лишь должник Ралофа. Однажды он спас мне жизнь. И я отплатил бы ему тем же, будь он хоть талморцем. — Её взгляд ничуть не смягчился, и он попытался заговорить с ней на столь любимом нордами языке: — Вы ведь знаете, что этого требует наш обычай. Остановившись перед ним, ярл презрительно сощурилась: — Наш? В тебе меньше нордского, чем в доспехе Рикке. На лице Эйнира дрогнули желваки. В последний раз он слышал этот упрёк, собираясь с братьями на дело, ставшее последним. Тогда он зачем-то пытался доказать Бернду, что Изгои — жертвы Империи, а не враги, невпопад цитируя исторические труды из библиотеки Джеханны. Услышав их разговор, дед отвесил Эйниру затрещину и напомнил, что он — позор нордской нации. Впрочем, повод для этого находился ежедневно: он ведь не умел ни сражаться, ни отдыхать, ни мыслить, как норд, и давно оставил попытки это исправить. Напротив — он действовал назло, упивался своей мнимой исключительностью. А теперь за исключительность настоящую ему приходилось расплачиваться каждый проклятый день. — Меня судит ярл с короной не из золота, а из костей с имперского стола, — процедил он. Со звонким шлепком Элисиф оставила на его щеке красный след от ладони. Эйнир лишь шумно вздохнул, чувствуя, как понемногу звереет. Последнее время это удавалось ему непривычно легко. — Не забывай, где твоё место, Довакин! — прорычала Элисиф. — Неприкосновенных нет. И я обещаю тебе, за это предательство ты ответишь, как полагается. — А о прошлом обещании вы уже забыли? Я узнал имя того, кто впустил Братьев Бури в город. Но я найду, кому его сообщить, если вы не намерены выполнить свою часть сделки, — сухо сказал он. — Ты ещё смеешь говорить о сделке? Тебе стоило бы молить меня о прощении, посыпая голову пеплом! — На лбу Элисиф выступили зеленоватые венки, когда она зашипела сквозь зубы: — Одно моё слово отделяет твоё драгоценное чудовище от казни. Я могу приказать убить её на твоих глазах, а затем вытащить из тебя имя изменника горячими щипцами… Это была уже не угроза. Это было приглашение: «Сорвись. Перестань притворяться, не выбирай слова. Бей в самое больное место — или это сделают они». И Эйнир смертельно устал от них отказываться. — Я могу разорвать вас на части тем же словом, что сделало вас вдовой, — ледяным тоном ответил он. — Но не стану поступать так с будущей матерью. Элисиф вздрогнула и машинально отступила на несколько шагов. Её взгляд испуганно метался между ним и Рикке. Широко распахнув глаза, та уставилась на живот Элисиф, скрытый под свободным платьем. — Неужели это тайна даже от легиона? — приподнял бровь Эйнир. — Вы мудрая женщина, мой ярл. Для тех, кто положил глаз на престол, нет соперника опаснее, чем этот ребёнок. Боюсь представить, на что они пойдут, если узнают... Придя в себя, легат Рикке выпалила: — Каким мерзавцем нужно быть, чтобы угрожать ещё не рождённому ребёнку? Эти слова потревожили его совесть, как рыбная кость тревожит нёбо — не опасно, если не позволить ей проникнуть глубже. Чтобы не выдать этого, он продолжал пристально следить за Элисиф. Все, кто смотрел на него так прежде, боялись Довакина, но она… На её лице мелькнул страх именно перед ним. И если приходилось выбирать между её недавней спесью и страхом, он согласен был сниться ей в кошмарах. — Я лишь соглашаюсь со словами ярла, — откликнулся он и, неспешно сократив расстояние между ними, произнёс совсем тихо: — Неприкосновенных нет. Стиснув ткань платья в побелевших кулаках, Элисиф резко развернулась, хлестнув Эйнира бронзовыми волосами, и нервно взбежала к трону. Отвернувшись и схватившись за его спинку, она некоторое время молча собиралась с мыслями. Затем, когда её плечи стали вздыматься ровнее, она плавно опустилась на трон и сдавленно отчеканила: — Суд состоится и будет справедливым. Но после — вы навсегда покинете Солитьюд. В столице ты не найдёшь впредь ни убежища, ни союзников. Судя по выражению лица Рикке, в рядах легиона — тоже. Эйнир знал, что ещё пожалеет об этом, когда придёт время выступить против Алдуина, но прямо сейчас жалеть должны были те, кто рассчитывал сделать из него покорное орудие. Решив, что тема сделки исчерпана, он бесстрастно выдал: — Вашего предателя зовут Эрикур. — Тан Эрикур?! — в один голос ахнули Элисиф и Рикке. — По словам пленного, он уже давно использует свою власть на пользу восстания. Весь порт и половина города под его контролем — ему ничего не стоило провести внутрь Братьев Бури. Прижав пальцы к вискам, Элисиф ошарашенно пробормотала: — Они знали, когда нанести удар, потому что им докладывали о каждом решении совета… — Я немедленно задержу тана, ярл Элисиф, — гневно бросила легат, уже повернувшись на пятках. Однако, прежде чем уйти, сказала уже мягче: — Ваша тайна со мной в безопасности. Даже от генерала. И, смерив Эйнира напоследок укоризненным взглядом, она удалилась, оставив их с Элисиф в напряжённой тишине. — Всё могло бы быть иначе, мой ярл, — заметил он. — Я мог бы стать хорошим другом вам и будущему королю. — Боюсь, из тебя хороший друг лишь для других чудовищ, — со сталью в голосе парировала Элисиф. Эйнир пренебрежительно усмехнулся. Если, чтобы стать в её глазах чудовищем, достаточно было отказать ей в абсолютной покорности, то как бы она назвала тех, кого чудовищами считал он? Даже ему, чужеземцу, не хотелось бы видеть на троне Скайрима верховную королеву, так мало смыслящую в жизни за пределами йокуданских шелков и лебяжьих перин. Он едва не забыл поклониться, покидая тронный зал.***
Когда-то Агмейр обещал сёстрам, что они непременно побывают в Солитьюде: увидят Синий Дворец, Императорскую башню, Храм Богов, а затем он накупит им модных платьев и духов. И это действительно стало его целью — они были достойны большего, чем провести свои лучшие годы среди овец и навоза. Но, когда в их деревне стали пропадать люди, эта мечта уступила место новой — подарить семье жизнь без осиновых кольев в каждом кармане и лихорадочных ночных молитв. Жизнь без вампиров. И теперь Агмейр шёл по Синему Дворцу, даже не оглядываясь по сторонам. Так или иначе, одним глазом много не разглядеть, а вертеть головой, как идиот, он пока не привык. Они шли по широкому коридору строем: во главе него были управляющий дворца, Изран и Дельфина, за ними — Дорак и Белевал, Агмейр вёл рядом Дексиона Ивика — хоть на двоих у них был один лишь зрячий глаз, а замыкал их Кезон. Путешествовать столь небольшим отрядом было рискованно, но вторая половина ордена, ставшего совсем немногочисленным, осталась защищать форт. В глубине души, Агмейру всё меньше казалось, что они способны защититься от неизбежного. Им оставалось только выбирать: сдаться с боем или без. В конце коридора их ожидало просторное помещение, где под огромной люстрой стоял круглый каменный стол, увитый нехитрой резьбой. По оконным стёклам нещадно стучал ливень, и его дробь смешалась в ушах Агмейра с собственным пульсом, участившимся от тихой ярости. За столом ждали ярл Элисиф Прекрасная, Серана и он. Дезертир. Изменник. Убийца куда страшнее вампира — ведь им двигала не жажда, а нечто похуже. Он был чудовищем в первую очередь, и лишь потом — Драконорождённым. Агмейр готовился увидеть на его лице то же отрешённое спокойствие, с каким он сидел с ними прежде у очага в форте, учил других новичков стрельбе и возвращался с очередной успешной миссии. Подумать только — тогда Агмейр даже восхищался его хладнокровием, точностью выстрелов, тем, как он говорил с Израном на равных… Завидовал, что, вступив в орден в один день, они заняли в нём столь разное положение: один — муштрованный воин, который каждый день вносил вклад в общее дело, а второй — трусливый пастух, которому не доверяли даже острого оружия. Но они оба изменились. Агмейр перестал быть тряпкой, а Эйнир показал своё истинное лицо. Глядя на него, сидящего бок о бок с Сераной, невозможно было не заметить, что их больная связь постепенно лишала его человеческого облика: он стал бледнее, суше, на его коже появился герб её клана, а в глазах — настораживающий блеск. По ним ясно читалось его отношение к бывшим союзникам: он смотрел на них волком, пока не заметил повязки на глазах Дексиона и Агмейра — и тогда он на мгновение натянул маску лицемерного сочувствия, за которую хотелось выпустить болт ему в лоб. А затем он увидел Кезона. Эйнир и Серана синхронно выпрямились, и за столом будто мгновенно стало меньше места. Если бы взглядом можно было убить, Кезон непременно рухнул бы замертво, но вместо этого он лишь слегка сузил глаза, сохраняя неизменное самообладание. Поклонившись ярлу, Стражи Рассвета заняли места вокруг стола. Казалось, гроза, бушующая за окном, пробралась в переговорную, и готова вспарывать её тяжёлый воздух молниями. — Солитьюд приветствует Стражу Рассвета, — произнесла ярл, обводя их настороженным взглядом. — Скайрим признателен вашему ордену за защиту и всегда был рад предоставить вам свободу в выборе методов. Но сегодня, когда они угрожают делам государства, я обязана вмешаться. Изран откашлялся и мрачно пробасил: — Благодарю, ярл Элисиф. Я не силён в государственных делах и уж тем более в пророчествах, потому согласен вверить судьбу Драконорождённого, — это слово он практически выплюнул, — в руки Клинков и ярлов. Но я разбираюсь в вампирах. И вижу, что передо мной — одна из опаснейших. На её руках хватает крови, но особой расплаты орден требует за убийство нашей соратницы, Вори из Данстара. Серане не хватило совести даже опустить голову. Агмейр готов был кинуться к ней через стол и всадить кинжал прямо в пасть, лишившую Вори жизни. Пасть, из которой они слышали прежде лишь слова лицемерия, усыпившие их бдительность. — У вас нет доказательств, — констатировала Элисиф Прекрасная. — Есть свидетели! — разъярённо выпалил Агмейр, указывая на себя и Кезона. — Мы видели своими глазами, как она убила Вори! Если бы не очередная засада, их слова могла бы подтвердить и Ингьярд. Агмейр хотел верить, что они с Вори встретились где-нибудь в Совнгарде… — Не лги ярлу. Вы видели лишь её тело в руках Сераны, — подал голос Эйнир. Дорак заставил всех подскочить внезапным ударом огромного кулака по столу и прогремел: — Пускай остальные готовы дать тебе поблажку из-за нордских сказок — мне на них плевать. Я вижу не Избранного, а паука, застрявшего в собственной паутине из обмана и похоти. И я привык видеть пауков раздавленными под моим сапогом… — Мы уже проходили это, Дорак, — раздражённо перебила Дельфина. — Довакином распоряжаются Клинки, так что не прерывай разговор пустыми угрозами. Стражи Рассвета зароптали, но Элисиф не позволила стычке разгореться: — Молчать! Если вы неспособны соблюдать порядок, я вышвырну вас из дворца! Изран обвёл соратников таким взглядом, что они немедленно умолкли и смиренно откинулись на спинки стульев. — Прошу прощения, ярл Элисиф. Мои люди лишь жаждут справедливости, — угрюмо сказал он. — И они её получат, — заверила она. — Я лично проведу суд над Сераной. Обе стороны получат слово и, если её вина будет доказана, я вынесу достойный приговор. Изран резко подался вперёд, с гримасой, которая, как знали все в форте, не обещала собеседнику ничего хорошего. Но через мгновение взял себя в руки. Агмейру казалось, что от такого усилия над собой у того вот-вот выступит пот. — Суд над вампиром — это такое же безумие, как суд над троллем или спригганом, — прорычал Изран. — Отчего же тогда вам прежде не казалось безумием принимать мою помощь? — сухо спросила Серана. — Оттого что мы увидели в тебе больше человеческого, чем ты заслуживаешь, — горько отозвалась Белевал. Только после этих слов Серана наконец отвернулась и с тоской посмотрела в окно. Эйнир взглянул на неё краем глаза и холодно отчеканил, стуча ребром ладони о стол: — За этот месяц Серана спасла больше жизней, чем все вы вместе взятые. Вы знаете, почему она пошла против семьи, и чем ей это грозит. Так с какой стати ей было совершать убийства в Рорикстеде? — Ради тебя, — заговорил вдруг Кезон. Эйнир медленно повернул голову и вперился в него испепеляющим взглядом, но тот продолжил абсолютно бесстрастно: — Ты был обижен на орден за то, что он не оправдал твоих ожиданий. На мир — за то, что вынужден был скрывать от него свою силу. На свою силу — за то, что её недостаточно. И тогда в твоих руках оказалась она — непобедимое оружие, покорное твоему слову. Такая власть ударяет в голову… — А ты судишь по себе, Кезон? — презрительно сощурилась Серана. — Приберегите свои обвинения для суда, — устало остановила их Элисиф. — Вот мои требования: во-первых, подсудимая должна до него дожить. Стража Рассвета подпишет клятву о соблюдении её неприкосновенности. Во-вторых, все четыре дня до заседания вы должны провести за пределами Солитьюда. — Она неприязненно покосилась на Эйнира. — Вас это тоже касается. — Четыре дня? — нахмурился он. — Мой ярл, я не думаю… — Я не спрашиваю твоего мнения, — повысила голос она. — Сейчас в столице решаются вопросы поважнее, и в ней нет места для второго очага беспокойства. За столом воцарилась короткая тишина. Агмейр выжидающе следил за Израном, которому явно было, что сказать об этом решении. Но его неожиданно опередила Серана: — Мы нашли вторую часть Пророчества о Тирании Солнца, и способ, которым Эйнир сможет прочесть его. Четырёх дней должно хватить, чтобы провести ритуал. Изран сдвинул брови и обратился к Дексиону Ивику: — Это может быть правдой? — Вполне, — кивнул тот, поправив повязку на глазах. — Я знаю об этом ритуале лишь из книг, но души драконов определённо имеют особую связь с тканью времени. Даже большую, чем у Жрецов Мотылька. Изран долго смотрел на него исподлобья, а затем с тяжёлым вздохом заключил: — Добро. Отправляемся в путь с восходом. — Хочу предложить ещё одно условие. Для нашей безопасности, — произнёс вдруг Кезон. — Чтобы защитить нас от риска, а Серану от «ложных» обвинений, ей стоит спилить клыки. Дорак и Белевал согласно загудели, а Агмейр хлопнул Кезона по плечу с мрачным одобрением. Порой ему казалось, что чутьё Кезона даже острее, чем ум Израна. Именно он всегда облекал в слова то, что было необходимо Стражам Рассвета, ещё до того, как они сами это осознавали. Глядя на застывшее лицо Сераны, Агмейр понадеялся, что впредь ему будет сниться оторопь в её золотых глазах, а не обескровленное тело Вори. Что место нежного смеха Вори, часто мерещащегося ему в тишине, займут крики чудовища, корчащегося от боли. Да, они обязательно сделают это как можно больнее. Возможно, вырвут клыки, а не спилят. А может, заодно раскроят лицо, приводящее в бешенство своей безупречностью... Агмейр перевёл взгляд на Эйнира и торжества в нём поубавилось. Он был почти уверен, что в любую секунду тот сорвётся с места и сам перегрызёт Кезону горло. Быть может, в первую очередь стоило обезвреживать вовсе не Серану?.. — Я согласна, — твёрдо ответила она. Эйнир резко обернулся к ней, побелев настолько, что его глаза почти слились с кожей. — Мой ярл, дайте нам несколько минут… — через силу выдавил он. — К чему терять время, если обе стороны согласны? — отмахнулась Элисиф. — Я разрешаю немедленно провести процедуру. Придворный лекарь предоставит вам необходимые инструменты. Впервые за долгое время Агмейр улыбнулся. Вот-вот должна была исполниться его последняя и самая наивная мечта: увидеть вещь, безобразную, благородную и настолько редкую, что он уже и не надеялся с ней встретиться — справедливость.***
На протяжении всего пути в подвал, Эйнир непрерывно сверлил её взглядом, под которым становилось невозможно держать лицо. Серана упорно смотрела прямо перед собой, пытаясь привести в порядок мысли, но с каждым шагом ей становилось всё тревожнее, пока наконец сил на прятки не осталось вовсе: — Так всем будет проще, — тихо вздохнула она. — Я вижу, что ты делаешь, — вполголоса сказал он. — Ты пытаешься наказать себя за Фаралин. — Нет. — Не только за неё? Вместо ответа Серана нервно прикусила щёку. Она действительно думала об этом отчасти, как о расплате, хоть и до смешного неравноценной — чего стоили два клыка против сотен жизней, что они успели отнять? Полчаса унижения не могли оправдать годы кровопролития, но в ней тлела эгоистичная надежда, что эта крохотная жертва хоть немного заглушит точащее её чувство вины. Однако, это пришло ей в голову уже после того, как она дала согласие на процедуру. — Это выгодный компромисс, — повела плечом она. Эйнир коротко покосился на идущих позади Стражей Рассвета и, придвинувшись ближе, перешёл на шёпот: — Они не ищут компромисса. Чтобы обойти иммунитет, они попытаются спровоцировать тебя. — Или тебя. Хотя злейшим врагом ордена пытались выставить Серану, во время переговоров внимание Кезона было сосредоточено вовсе не на ней. Кем бы ни был этот человек, одно можно было сказать с уверенностью: если прежде Эйнир вызывал у него зловещее любопытство, оно успело перерасти в одержимость. И ничего хорошего она не предвещала. — Клянусь, ещё немного, и им это удастся… — прошипел он. — Не удастся. Потому что ты отнесёшься с уважением к моему решению, — уверенно произнесла Серана, глядя ему в глаза. Он шумно выдохнул, но взгляда не отвёл. В другое время её бы даже позабавило, что теперь она призывает его к хладнокровию, а не наоборот. Но чем глубже они спускались под землю, тем сложнее ей давалось думать о чём-либо кроме последних часов своей смертной жизни. Тогда её так же вели по тёмному коридору — не силой, но и не добровольно. Открыли перед ней дверь в помещение, где так же пахло воском и кровью. Велели ей занять место на столе, а затем так же стянули её запястья и лодыжки — правда, на этот раз, кожаными ремнями, а не колодками. Всё-таки, в отличие от собора замка Волкихар, в кабинете придворного лекаря привыкли спасать жизни, а не отнимать. Его щуплый хозяин робко разложил перед Стражей Рассвета инструменты, от вида которых Серану едва не передёрнуло, и она поспешила отвернуться. — Я покажу вам, как пользоваться скобой, — пролепетал лекарь, — но если позволите, на время процедуры… — Прячься, маленький человек, — насмешливо ответил Дорак, затягивая ремень на лбу Сераны, обездвиживающий голову. — Я проведу её сам. Подпилить клыки для орка не сложнее, чем побриться. Не скрывая облегчения, лекарь взял с подноса широкую стальную скобу, и приблизился к столу. Стражи Рассвета окружили его, наблюдая, как тот с опаской примеривается ко рту Сераны. Когда Эйнир попытался протолкнуться ближе, она услышала сочащийся ядом голос Агмейра: — Кезон, Довакин желает место в первом ряду. — Что ж, если он мог спокойно смотреть, как умирает Вори, то пускай смотрит и теперь. — Праведный гнев в словах Кезона был настолько фальшивым, что от возмущения Серана скрипнула зубами, чем довела несчастного лекаря до дрожи. Эйнир оказался у самого стола, рядом с её головой, но Агмейр и Кезон крепко держали его за плечи с обеих сторон, не позволяя пошевелиться. Кезон чуть наклонился и сказал ему на ухо что-то, от чего он судорожно дёрнул подбородком в сторону, явно цепляясь за самообладание из последних сил. Изран стоял, словно надзиратель, у её ног, а Белевал и Дорак — с противоположной стороны, рядом с лекарем, внимательно наблюдая за тем, как он раскручивает винт на скобе. — Вы не могли бы?.. — замялся он, стараясь не смотреть Серане в глаза. Она без колебаний открыла рот, желая покончить с этим как можно скорее. Но остатки контроля отобрали у неё пальцы Белевал, грубо потянувшие её челюсть вниз. — Не стесняйся, тварь, — процедила она. — Мы уже видели, на что способна твоя пасть. Серана невольно зажмурилась, когда скоба проникла в рот и винт крутанулся ещё несколько раз, расширяясь, пока челюсть не заныла от напряжения. Спешно вытерев руки салфеткой, лекарь покинул кабинет, предоставив работу Дораку. Тот выбрал самый грубый рашпиль с длинной деревянной ручкой и медленно покрутил его в пальцах, а затем с одобрительным кивком принялся за дело. Рашпиль прошёлся по клыку без боли, но со скрежетом, от которого хотелось собственноручно отделить себе череп от тела. Дорак испробовал несколько разных углов и, обнаружив удобный, стал наращивать темп. Лезвие двигалось безжалостно: вперёд-назад. Этот ритм однажды заменил её сердцебиение на ту извращённую тёмную волю, что питала её последние тысячи лет. Лишь это и оставалось ей — беспомощной добыче — биться в агонии, пока зло точило путь к самой её душе: вперёд-назад… Вдруг, рашпиль сорвался и рассёк ей губу. Серана не издала ни звука — не стала доставлять Страже Рассвета такого удовольствия. Она лишь посмотрела из-под ресниц на сухую ухмылку Дорака, даже не пытающегося выставить это случайностью, а затем перевела взгляд на лицо Эйнира. Он не двигался, хоть и выглядел так, будто его самого полоснули лезвием. На миг Серана забыла о гордости, которая помогала ей переживать это унижение, и о том, что она его заслужила. Они оскорбляли им не только её, но и Эйнира. Вынуждали сдерживаться не из бессилия — любой из них мог в мгновение ока превратить присутствующих в кровавые мазки на стенах — а из преданности друг другу. И от этой жестокости, ничуть не уступавшей вампирской, ей на секунду стало по-настоящему страшно. — Заживает, как на собаке, — буркнул Дорак, продолжив пилить клык. Ещё несколько движений — и внезапно в её череп словно вонзили раскалённый клинок. Боль пробежала по нерву во все стороны — в глаз, висок, язык, заставив сдавленно захрипеть. Однако рашпиль не остановился, а тронулся вновь. Мир накрыла мутная пелена, в которой Серана услышала, будто из-под воды, треск ремней и грохот стола, а за ним взволнованные голоса. Они зажужжали как осы — неразумные насекомые, вздумавшие дразнить дракона. На месте их улья и их самих осталось бы мёртвое пепелище, если бы другой дракон не произнёс три слова: — Tiid Klo Ul! В застывшем мире осталось только два звука: болезненно глубокое дыхание Сераны и частое, неровное — Эйнира. Только высвободив руки из лопнувших ремней и вырвав изо рта скобу, она заметила, что её кожа успела приобрести стальной оттенок, а вытянувшиеся когти оставили в столешнице глубокие царапины. Стряхнув с себя руки Агмейра и Кезона, Эйнир кинулся к ней и осторожно коснулся её лица. — Уйдём, хочешь? — выпалил он. «Больше всего», — подумала Серана, но не могла сказать этого вслух. После того, что произошло с Ралофом, очередной инцидент похоронил бы репутацию Эйнира навеки. А это могло стоить ему жизни. — Они этого и добиваются, — с трудом произнесла она. От каждого слова во рту словно разливалась ртуть. Он остервенело дёрнул головой: — Плевать. Избавимся от всех, если потребуется. Серана села и посмотрела на скобу в своих руках. Затем подняла взгляд на перекошенное лицо Дорака и злобно выдохнула: — Оставим им последнее предупреждение. Она резко раскрыла его челюсти и, вставив в них скобу, расширила её до предела, не обращая ни малейшего внимания на зловещий хруст. Эйнир мрачно наблюдал за этим, пока его внимание не привлекли прочие инструменты, оставленные лекарем. Среди них были шёлковая нить и игла для зашивания ран. Он взял её с подноса и, вернувшись к Кезону, перевернул замершую в воздухе руку, которой тот удерживал его во время процедуры. Лицо Эйнира не выражало абсолютно ничего, когда он одним движением загнал иглу под ноготь его большого пальца. Серана вздрогнула. Она уже видела Эйнира в бешенстве, знала, что он не считал себя выше грязных приёмов в бою, но столь холодной и прицельной жестокости не замечала в нём никогда. В её глазах он так долго пробыл единственным лучом света, что ей стало не по себе от напоминания: тьма есть даже в нём. А ещё хуже — от догадки, что её присутствие только сгущает эту тьму. Стоило времени возобновить свой ход, в кабинете воцарился полный хаос. Дорак с рёвом схватился за голову, в панике пытаясь избавиться от скобы во рту. К нему присоединился Кезон, чей пронзительный крик оборвался, когда Эйнир сжал его горло и с силой ударил его спиной о стену. Остальные запоздало схватились за оружие, но остановились в нерешительности, всё ещё дезориентированные Криком. — Один шанс, — бросил Эйнир через плечо. — У вас есть ещё один шанс закончить по-хорошему. Белевал и Агмейр наставили мечи на Серану, исподлобья глядящую на них со стола, но Изран оценил ситуацию быстрее и мудрее них: — Убрали оружие! — рявкнул он, затем перешагнул через скорчившегося на полу Дорака, сжимающего в кулаке скобу, рывком оттащил Эйнира от Кезона и прорычал: — Если станете угрожать моим людям — вас не спасёт ни одно пророчество и ни один ярл. — Так проследи, чтобы твои люди не играли с огнём, Изран, — огрызнулся Эйнир. Он отошёл обратно к столу, и они с Сераной, стирающей с лица застывшую кровь, молча следили, как Стражи Рассвета приходят в себя: Агмейр осматривал челюсть Дорака сидевшего у стены, грозно раздувая ноздри; Кезон избавился от иглы и, дрожа всем телом, прислонился к стеллажу с книгами, волком глядя на Эйнира; Белевал, покрасневшая от злости и испуга, всё же нашла в себе силы подержать свечу для Израна, который решил окончить процедуру сам. Серана не позволила им больше касаться себя, и её голову теперь держал в ладонях Эйнир, встав у изголовья. Изран работал рашпилем быстро и точно, не задевая чувствительной части клыков. Вибрация лезвия всё ещё действовала ей на нервы, но часть её поглощали тёплые руки Эйнира, едва заметно поглаживающие Серану пальцами по щеке. Хоть так и было намного легче, она не смотрела ему в глаза — отчего-то ей казалось, что, если она это сделает, он навсегда запомнит её в этом унизительном положении. Когда всё закончилось, Серана села на край стола и провела языком по спиленным зубам — чуть неровным, но неотличимым от человеческих. Она успела забыть, что когда-то они уже были такими. Сейчас это казалось противоестественным и даже неполноценным. Будто она враз стала более беззащитной, хоть на клыки она никогда особо и не полагалась. Кровь смертных она пила теперь крайне редко, а обратить кого-либо… Пожалуй, этой возможности её лишили к лучшему. — Уже чувствуете себя в безопасности? — ядовито спросила она, потирая челюсть. Никто не ответил. Стража Рассвета покинула кабинет лекаря без того триумфа, на который рассчитывала. Последним шёл Кезон, и он задержался в проходе, чтобы сказать напоследок: — А с вами становится всё интереснее. Жаль, у нас так мало времени. — У тебя мало, Кезон, — отозвался Эйнир, и тот удалился вразвалочку, будто ничего из ряда вон с ним здесь не произошло. Как только он скрылся из виду, Серана перестала наконец держать спину и, опустив плечи, утомлённо провела ладонями по лицу. По ощущениям они провели здесь уже много часов, и ей отчаянно хотелось смыть с себя их следы: чужие прикосновения и слова, скрежет рашпиля и хруст челюсти Дорака. — Пойдём к себе. Я устала, — шепнула она, прислонившись лбом к груди Эйнира. Он обнял её одной рукой за плечи, а вторую аккуратно завёл под её колени и посмотрел в глаза, ожидая разрешения. Она так долго презирала слабость в себе и других, что её первым порывом было встать и идти, высоко подняв голову — так, чтобы видели все. Но она осознала вдруг, насколько безразлично ей было, что подумают «все», когда она ясно видела: Эйнир не предлагал ей жалость. Ему просто было необходимо убедиться, что он всё ещё её опора. И отказать ему — означало разбить сердце им обоим. Обвив его шею, Серана позволила взять себя на руки. Он поцеловал её в висок и вынес из кабинета, как самую большую драгоценность. Как единственный в мире человек, который не требовал всегда быть сильной, не терять достоинства, не показывать своих ран. Как тот, в чьих руках не хотелось быть железной — хотелось просто быть. — Обещай, что впредь не сделаешь подобного, — на ходу произнёс Эйнир. — Даже ради меня. — Ради тебя я сделаю что-нибудь и похуже, — честно призналась Серана. Он остановился и пристально посмотрел на неё: — Ты хотела уважения к своему решению? Уважай моё: я никогда больше не стану смотреть, как тебе делают больно. Вытянув шею, она шепнула ему на ухо тот наивный вопрос, что терзал её уже давно: — А если ты сам сделаешь? Ещё в начале их знакомства, Серана заметила его талант подбирать для всех нужные слова. Но она поняла, что для него значит, когда осознала: говоря с ней, он не просчитывал ничего наперёд. Эйнир был с ней искренен, даже когда его слова не дарили облегчения. Как сейчас, когда вместо сладких обещаний он ответил именно то, что она ожидала услышать: — Тогда, поверь, мне будет больнее. — Не сомневайся, — тихо откликнулась Серана и прижалась к нему крепче. Весь мир обращался с ней, как с монстром, и ей порой становилось трудно считать себя кем-то иным. Но разве монстр не пожалел бы клыков ради будущего своего человека? Разве боги послали бы ей утешение в его руках, тепле и стуке его сердца? Разве он касался бы губами её волос так нежно, будто она могла растаять? «Пускай для них я буду кем угодно — важно лишь, кто я для него», — решила Серана, уткнувшись лицом в его шею. Она знала ответ и без слов, но одновременно жаждала и боялась их услышать. Быть может, эти слова не изменили бы ничего. А быть может — изменили бы всё. Пока ей оставалось лишь гадать.
