The prophecy made me do it

Опустошение. Что это в принципе значит? Разумеется, у каждого будет свое описание, что, в принципе, не удивительно. Даже в строгих рамках существования, где каждое значение передается слово в слово, мы меняем его под себя. Кто-то считает опустошение тяжелым ментальным состоянием, а кто-то не испытывал ничего хуже пустого желудка и при упоминании данного термина в другом ключе лишь разводит руками. Для меня опустошение — это вязкое, противное чувство. Оно поселяется внутри и как-то резко обрывает любую связь с тем, что было когда-то ранее. Есть фраза: затишье перед бурей; но если бы спросили меня, то опустошение — это тотальное затишье после бури. Когда все эмоциальное уже прошло и уже пережито. И ты остаешься с теми мелкими остатками той бури, что буквально сбивала тебя с ног. Отношения, семья, работа, учеба, различные связи. Каждое представляет собой ту самую бурю, которая оставит тебя без остатка, если внутренний шторм достигнет предела. И вроде не все потеряно, как бы банально не звучало. Но тебе просто все равно. Зачем пытаться? Зачем собирать осколки? Зачем подниматься и хранить эти несчастные остатки в надежде, что однажды ты сделаешь тот самый вдох и вернешься в ту сладкую жизнь, где на горизонте еще нет туч, где ты все еще живешь в том безмятежном неведении? Так почему же мы все-таки делаем тот самый вдох? А вы знали, что во время депрессии человек может забывать просто удивительное количество информации? Люди забывают дни, события, целые поездки или кардинальные изменения в жизни, находясь в депрессии. И ведь через года с удивлением будут смотреть на вас, совершенно не понимая, о чем вы говорите, пусть вы и были рядом лет семь назад в тот самый момент. «Диссоциативная амнезия — это тип диссоциативного расстройства, характеризующийся неспособностью вспомнить важную личную информацию, которую в обычной ситуации человек забыть не может. Эта неспособность обычно вызвана травмой или стрессом». Диссоциативная амнезия… К сожалению, довольно знакомое явление при ПТСР — Посттравматическом стрессовом расстройстве. Но заумные слова мы можем найти везде, а как понять, как почувствовать, как осознать, что ты столкнулся именно с этим? Что ж, у Драко в принципе с этим проблем не было, но все же ознакомиться с ситуацией он посчитал нужным. И ведь нет нормальных книг по нормальным темам в школьных библиотеках, да и про само существование подобного термина он также не знал. А знала Грейнджер; кто бы сомневался, что сразу придет со своими догадками и с лицом энциклопедии все на том же непонятном медицинском языке заявит: «Посттравматическое стрессовое расстройство — тяжелое психическое состояние, возникающее в результате единичного случая или повторяющихся событий, оказывающих сверхмощное негативное воздействие на психику индивида. Травматичность события тесно связана с ощущением собственной беспомощности из-за невозможности эффективно действовать в опасной ситуации». А с чего это собственно началось? Удивительно, но далеко не из-за длинного языка золотого Поттера. Началось все через пару дней после неудавшихся уроков с гриффиндорцем. Да даже и не с этого стоит начать, а с того, что Драко упорно делал вид, что ничего не было вообще. Он ничего не сказал Панси, что, впрочем, и неудивительно. Он никак не поменялся внешне. Не начал отставать по предметам. Он оставался собой настолько, насколько может оставаться человек, которого просто… опустошили. Он существовал и делал вид, что так и должно быть. За исключением того, что это ненормально. Первое проявление было на уроке трансфигурации, когда при повторении заклинания, которое у Малфоя получалось лучше всего, из его палочки просто вышел дым при первой попытке. А после и при второй, и при десятой. И если это не паршиво, то паршив тот факт, что это видели все. Но лишь несколько взглядов Драко ощущал особенно ярко. Ощущал и как все остальное — игнорировал. Вторым проявлением была ночь через три дня, когда резкая боль вырвала его из оков сна, а перед лицом отчетливо было видно бледное лицо Блейза, который уже занес руку для следующего удара. Последним проявлением стало его ощущение нормальности, которую он так упорно навязывал себе. Автономность во всем. Прием пищи не от желания, как и сон. Никакой усталости, никакой радости, никаких потребностей. Ничего. Абсолютная пустота внутри, которая, кажется, захватывала все вокруг себя, оставляя слизеринца плавать в каком-то омуте из собственной апатии. И он оставлен тонуть в одиночестве, поскольку не хотелось с кем-то говорить, не хотелось подпускать, не хотелось чувствовать присутствие чего-то живого рядом с тем, кто сам не живет. Может, для кого-то это был тот Драко Малфой, который жил всегда. Холодный, отстраненный, чужой. Но те, кто знал его лучше, замечали все. Однако, помочь человеку, который не хочет быть спасенным, нельзя. Для помощи нужно осознание, а Драко не осознавал. Не осознавал попыток Панси поговорить, резко обрывая и уходя. Игнорировал Грейнджер, делал вид, что Поттер вообще невидимый и даже взглядом по нему не проходился. Профессоров оставлял без ответа. И лишь Блейзу иногда бросал тихое «спасибо», когда тот каждую ночь накладывал оглушительное заклинание, чтобы в очередной раз не разбудить соседей по комнате от кошмаров, которые отныне преследовали его. И если честно, то Драко даже не задумывался над тем, что с этим нужно что-то делать, как-то бороться, потому что не видел в этом никакого выхода. Если начать, то стоит открыться. Для начала, хоть самому себе, а если сделать это, то будет больно. Боль Малфой и так чувствовал, больше просто не было сил. Легче сделать вид, что ничего не было, а боль — это нормально.

***

Первый звоночек к пробуждению был в день похода в Хогсмид. Он не пошел: не было сил, не было желания, не было… Просто не было. И на этот раз даже Панси не пыталась его уговорить; вроде и было присутствие радости от этого, но слишком тусклое и забитое, чтобы обращать внимание. И пока все веселились, он был один, думая, что, может, именно так и должно быть. Свое одиночество он встречает на пятом этаже. Юноша сидит на подоконнике слишком небрежно для аристократа — вполоборота, одна нога свешена вниз, а голова чуть повернута, чтобы иметь возможность видеть небо, затянутое тучами, и дементоров, которые наподобие черных дыр убирают все живое рядом. Слизеринец медленно проводит пальцами по палочке, будто бы пытаясь понять, от чего он опустился до уровня Филча. Сначала он проводит пальцами по всей длине, изучая, словно привыкая к ее весу, форме, виду. После останавливается на кончике и слегка постукивает подушечками пальцев ровно три раза, а затем замирает. На несколько минут коридор проваливается в полную тишину, и затем — тихий вздох и шепот: — Lumos. Ничего не происходит, и по стенам прокатывается эхо от резкого удара палочки о пол. — Это нормально. Тихий, но не робкий голос заставляет юношу резко обернуться. Чуть позади него стоит девочка, и выглядит она странно. Хотя по меркам слизеринского принца это еще очень мягко сказано. Он презрительно проводит по ней взглядом — длинные блондинистые волосы небрежно свисают до груди, где-то между прядей проглядываются сережки в форме редисок. Темно-зеленая футболка надета поверх синего платья, что создает контраст, который режет глаза юноше. Черные колготки и радужные гетры, а на ногах нет обуви. У нее в руках обычные ботинки, которые та держит за шнурки. Все в ней выглядит нелепо. Она выглядит нелепо и небрежно и не вызывает у Драко ничего, кроме чувства неудобства от ее присутствия рядом. Так было и раньше, когда какой-то бездомный волшебник пытался докоснуться до него в людном переулке. И Драко поступает так, как его учили. Высокомерно приподнимает бровь и не дает ей никакого ответа, делая вид, что ее просто нет. В последнее время у него это хорошо получается. Странно, но кажется, что девочку это нисколько не заботит. Она проходит вперед и поднимает с пола его палочку, а на его резкое: «Убери свои руки», — та лишь понимающе улыбается и кладет ее на подоконник. Малфой смотрит в окно, ожидая, когда она просто уйдет, но она не уходит. — Это нормально. Когда умерла моя мама, я тоже не могла колдовать. Это что-то вроде барьера: когда происходит то, что делает нам очень больно, мы автоматически устанавливаем его между нами и болью. Удивительно, правда? Драко не отвечает, не смотрит и не реагирует, а она все также продолжает. — В самом деле, ведь мы не стоим в огне, так? Мы как можно быстрее ограждаем себя от источника боли. — Дурацкий пример. — В мире вообще много чего «дурацкого», как ты выразился. Разве не по-дурацки кидать свою палочку на пол? Юноша закатывает глаза, но все же переводит взгляд на девочку и, излюбленно растягивая согласия, произносит: — И откуда ты такая, не от мира сего, все знаешь? — А откуда ты знаешь так мало? — легко парирует она с легкой улыбкой на лице. Драко же про себя отмечает, что она правда странная. Правда такая «не такая». Слизеринец чувствует себя с ней до ужаса неудобно и некомфортно. Есть в ней что-то такое, что пробуждает в нем желание закрыться. Он тихо фыркает и слишком грубо, теряя свою собранность, говорит: — Странно слышать о том, что дурацко, от той, что носит обувь в руках. — А, это? — Девочка кивает на ботинки и пожимает плечами. — Одногруппники прячут мои вещи, вот только нашла. Они считают меня странной. — Да, с чего бы это? Его сарказм лишь вызывает у нее согласный кивок. Мол, да, с чего бы это, хотя Драко готов поклясться, что она понимает его истинный тон, просто выбирает не обращать внимания. И все это, вся эта ситуация его просто бесит и нервирует до такой степени, что он окончательно останавливается на роли грубого и холодного слизеринца. — С чего ты вообще взяла, что твоя мертвая мать и твои проблемы с магией совместимы со мной? Она не отвечает, а просто отталкивается от стены, у которой стояла, и Малфой довольно усмехается — у всех есть предел. Вот он и нашел его, всегда находит и у каждого. Он отворачивается обратно к окну, когда она проходит мимо, и лишь прикрывает глаза, когда слышит, как она останавливается рядом. — Потому что тебе больно, разве не понятно? Это твой барьер, Драко Малфой. Драко не совсем понимает, но не отвечает, и лишь когда понимает, что остался один, до него доходит, с кем он говорил. — Полоумная Лавгуд… Что же, может в чем-то ты и права.

***

Второй звоночек не заставил себя ждать. В тот же день стены Хогвартса наполнились чувством страха от новости о том, что Сириус Блэк был здесь — в их школе, наплевав на дементоров и на то, что весь магический мир вел на него охоту. Учеников собрали в Большом зале, сделав из него подобие огромной палатки на ночь, и вместо столов помещение было наполнено сотнями спальных мешков. Шепот еще долго не прекращался, но Драко не слушал. До него начала доходить вся его безысходность, а где-то глубоко страх упрямо и даже гордо протаптывал себе дорожку наружу. Пророчество… Как он может сделать хоть что-то, когда не может… ничего? Не может чувствовать, не может колдовать, не может быть нормальным. И тут до него доходит нечто странное, как и та, что стала этому причиной. Ведь тогда, пусть и на мимолетность события он чувствовал. Раздражение, неуют и некомфорт. Юноша резко поворачивается и видит того, кого для него не существовало в последние недели. Поттер мирно спит, что уже само по себе бесит. На него охотится убийца, который только что пытался проникнуть в их гостиную, а он — мерлинова его борода — спит! Драко сжимает зубы до скрежета и резко выдыхает. Что же, злость это тоже чувство. Тихо, стараясь не привлекать внимание тех, кто еще может не спать, он достает палочку. На этот раз он не сводит с Поттера взгляда и тихо шепчет: «Lumos», — с поражением отмечая еще совсем тусклый, но свет, исходящий от его палочки. Барьеры бывают разные, и люди борятся с ними по-разному. И кажется, несмотря на всю свою отстраненность, Малфой начинает осознавать тот факт, что ему нужно сломать свой. Пережить боль, осознать, а не воздвигать вокруг себя стены, как он делал всю свою жизнь. Он не хочет бояться, не хочет жить жизнью родителей. Он хочет жить, а не существовать. И если единственный путь — это негативные эмоции, то пусть. Кто говорил, что в жизни все проходит мягко и смех способен на чудеса? Слизеринец понимает, что нужно справиться, не ради Поттера, Паркинсон, Забини, Крэбба, Гойла или Грейнджер. Ради себя. — Nox.

***

Кажется легким на словах, а на деле палочка вновь в его руках ведет себя так, будто Драко маггл, который играется с ней, заставляя ее действовать, выводить тот негатив, что дается, и питаться им. На уроке защиты от темных искусств он намеренно начинает выводить Поттера. Тот больше не невидимка. Малфой задевает его в коридорах, провоцирует его на конфликты, почти что ввязывается в драку и замечает тень сомнения и непонимания в глазах Грейнджер, когда та оттягивает золотого мальчика в очередной раз. А Драко… Драко усмехается и лишь ведет плечом. Он видит, что Поттер разделяет ее ощущения. В первых стычках он видит непонимание и что-то похожее на боль. Мерлин, он же не думал, что они друзья? Они никогда не будут друзьями. И слизеринец не устает это доказывать до тех пор, пока не встречает такого же подростка, которому больно. Будто бы сама судьба привела слизеринцев к Воющей хижине, позволяя вдоволь поиздеваться над Уизли и, возможно, зря, но в очередной раз оттолкнуть Грейнджер. Драко не думает, не осознает, насколько это вообще неправильно во всех смыслах. Он справляется как может, пытаясь вылезти из того, во что был загнан воспоминаниями. И легче делать больно, чем самому через это проходить. Легче возвращаться к исходной точке, чем пытаться получить помощь, которую предлагают. Первый удар снежком пугает и юноша не понимает, в чем дело. Пока над его сокурсниками издевается нечто невидимое, он находится над пропастью между злостью и непониманием, и делает то, что и они. Оставляет своих жертв, стараясь скрыться от этого, не позволить толкнуть ближе к тому ощущению, от которого он так упорно прячется. И лишь когда успокаивается, то понимает. Понимает и злится, что чертов Поттер просто принял его правила и теперь отвечает ему тем же. Отстав от остальных, он довольно быстро находит Уизела и Грейнджер, а затем замечает следы на снегу, которые быстро удаляются, и делает то, чего не следовало бы, — идет следом. В тот зимний вечер он видит боль человека, которого, несмотря на все, пытался использовать в своих целях. Это было его главной ошибкой. Он вспоминает второй год, когда Поттер открылся ему с уязвимой стороны, пусть и не по своему желанию. Когда научил его тому, что слезы — это не слабость, а боль — естественное чувство. Когда без слов забрал вражду. А сейчас забрал у Малфоя возможность бороться со своей болью.

***

Каждый из нас поступает неправильно, идя на поводу у каких-либо личных мотивов. Каждый осознанно или нет предает, обманывает, причиняет боль. И почему иногда это дается так легко? Почему причинение страданий от своей же руки проходит порой незаметно? Мы думаем: «ну и что в этом такого?» — не замечая, как на самом деле наши поступки или слова могут отразиться на человеке. Живем порой для себя, и дело не в том, что не для других, а в том, что несмотря на других. Перешагиваем, погребаем, оставляем. Неосознанно берем на себя маски палачей, оправдывая себя тем, что каждый второй сейчас именно такой. И ничего страшного, что сегодня я в их числе, ведь завтра я просто буду лучше. А правда ли? А так ли это легко? И если так, то скажите, почему так сложно просить прощения? Почему облегчить боль, причиненную нами же, иногда сложнее, чем ее причинить в целом? Откуда эта нормализация? Откуда стыд за хорошие поступки? Вы не замечали, как иногда случается нечто плохое с кем-то другим от руки кого-то другого, и вместо помощи мы отворачиваемся, продумываем в голове защиту того человека, но не защищаем. Прячемся и думаем, что в следующий раз обязательно поступим иначе. Извиняться сложно, но почему? От чувства ли слабости или же от нежелания уязвимости? Почему признание и искупление идут наравне с перешагиванием, а слова застревают в горле? Мерлин, звучит так глупо, так неправильно, но ведь такова реальность. Сделать больно — легко. Как и задеть, как и оттолкнуть. Сделать обратное — сложно. Для некоторых даже невозможно.

***

— Гермиона. Малфой старается держаться, старается признать. Когда внезапно лишь двое учеников задерживаются в классе, он не теряется. Она не сразу поворачивается к нему лицом, но он видит, как она сжимает учебники и как тонкие пальцы немного белеют. Драко поймет, если девочка просто уйдет, но разве Гермиона уйдет? Она все же поворачивается и Малфой видит ту обиду и горечь, что оставил после себя. И слова по обыкновению застревают в горле, а она находит, что сказать, не сдержавшись. — Не грязнокровка, Малфой? — Ее голос тверд, но он видит, что дается это совсем не легко. И эти слова причиняют боль, но он ведь получает то, что заслужил. Он принимает тот факт, что ему нужна помощь, но не бежит за ней. Нельзя поступать так, когда это нужно тебе. Нужно вначале понять и исправить то, что сам и создал. Они молчат и Малфой почти что физически ощущает напряжение. Глубокий вдох помогает привести мысли в порядок, хочется опустить веки, но Драко понимает, что это неправильно, и смотрит прямо в ее глаза. — Мне жаль. — Он видит, как она удивляется, как ей непривычно и как неожиданно. Но видит и тень сомнения, а ведь заслуженно. Он предал ее в своем роде и не может так просто повернуть время. Но может постараться использовать настоящее с умом. — Прости меня. Гермиона особенная молодая девушка. И дело далеко не в ее уме, а в ней самой, и жаль, что многие этого не видят. Скорее всего, она также переступает через себя, оставаясь в кабинете и позволяя Драко говорить. Он рассказывает ей все, а она в ответ помогает. Это удивляет, но дарит тепло и на душе не легче, а тяжелее от того, что он в очередной раз пошел на поводу у своего воспитания. И перед уходом дарит ему улыбку, пусть и едва заметную. А с ее губ слетает такое привычное «Драко». И «Малфой» кажется таким чужим и неправильным. Слизеринец осознает, что происходит это от того, что он вернул не просто человека, а дорогого.

***

Поттера он находит через пару дней. Он не хочет мириться, но понимает, что ведет себя так, как более не позволяет их статус. На улице холодно и снег, кажется, пробирается даже под закрытые участки одежды, но Малфой не разворачивается, а упорно идет к месту, которое раньше считал только своим. И он там, что вызывает легкую усмешку. Не замечает Драко, думает о своем. Как, кажется, и в любую другую их встречу на этом месте. — Разве тебе не опасно бродить без защиты, когда рядом убийца? Слова слетают с языка сами и почему-то Драко кажется это вполне уместным, ведь никогда в их общении не было просто милого общения. — Ты придурок, Малфой. — Поттер слегка вздрагивает, когда осознает, что больше не один, но отвечает не по-злому. Видимо, он также понимает, злится, но понимает. И пусть не видит, как слизеринец лишь неопределенно ведет плечом, но не слышит ответа. Знакомая им тишина, а затем звук снега, который хрустит под весом шагов. Поттер машинально двигается, освобождая место, а Драко садится рядом. Они не смотрят друг на друга, не разговаривают. Но Драко ощущает, как становится легче. Быть может, его путь был совершенно неправильным и действия были выбраны неверно. Все опустошение отступает, когда приходит чувство спокойствия, которое странно преследует Поттера в его присутствии. С Поттером всегда становится спокойнее именно в такие моменты. — Тебе страшно? — Голос Малфоя слегка дрожит не от холода, а от собственного страха. Опуская барьер, он чувствует его острее. Но иногда просто нужно встретиться с ним, а не сбегать. Поттер неопределенно качает головой, и, кажется, слизеринец понимает. Сложно иногда понять эмоции и назвать все своими именами. Гриффиндорец задает встречный вопрос о том, вернулась ли к Драко способность колдовать. Сначала он также делает неуверенный кивок, а затем все же находит подходящее слово. — Отчасти. — Наверное, и мне отчасти страшно, — после небольшой паузы произносит брюнет. — Покажи. Драко хмурится: он прекрасно понимает, чего именно хочет Поттер, совершенно не хочется показывать свою слабость еще больше; но через пару минут все же достает волшебную палочку. — Lumos. Совсем тусклый свет загорается и тут же гаснет. Драко прикрывает глаза, не замечая, как сосредоточенно на него смотрит Гарри. — Почему именно Lumos? — Что? — Почему именно это заклинание? Слизеринец теряется, рассматривая свою палочку, а после слегка хмурится. — Думаю, что именно этого мне не хватает. Он замечает, как его руки начинают дрожать, и спешит убрать палочку, но гриффиндорец жестом останавливает его. А после делает то, что совершенно выбивает мысли из головы Малфоя, — снимает подаренный им шарф и как-то слишком мягко одевает ему на шею. Странно, а он и не заметил, что даже во время (в каком-то роде) ссоры Поттер все равно носил его. Но замечает легкий румянец на щеках гриффиндорца, когда тот это делает. Забавно, как иногда настолько очевидные вещи ускальзывают, а такие мелочи наоборот притягивают взгляд. Поттер ошибся — ему не холодно, но запах черешни все равно удивительным образом немного унимает дрожь. — А тебе страшно? Вопрос, но звучит совершенно не так. Он остается висеть в воздухе, пока Драко пытается окончательно унять дрожь в пальцах до того, как та перейдет на все тело. Вопрос неприятен, он заседает внутри, готовясь обрушить преграду. Малфой чувствует себя до жалости беспомощным. Он теряется, смотрит по сторонам и лишь через пару минут встречается взглядом с зелеными глазами, спрятанными под оправой очков, и кивает. — Мне страшно. Удивительным кажется и то, как уверенно брюнет сжимает свои пальцы поверх его, заставляя крепче сжать палочку. Его пальцы теплые, это кажется также странным, поскольку теперь у блондина создается впечатление, что он, по ощущениям, ближе ко льду. Но это легкое жжение греет. После секунды обрушения барьера и за секунду до освобождения страха. Драко не хочет повторять провал, но как и с извинениями перешагивает через это состояние. Он слышит, как Поттер совсем тихо произносит заклинание вместе с ним и морщится, когда яркий свет слепит обоих. Он понимает, что это всего лишь начало, а не конец. Свет угасает не так быстро, но все же угасает. Но в этот раз он осознает, что это далеко не провал, а прогресс.