The prophecy made me do it

— Эй, хорек, проснулся? Противный голос с враждебными нотками. Ах, конечно, Уизли. Если бы Драко мог, то он бы до конца своих дней притворялся спящим, лишь бы не отвечать этой ходячей головной боли, но… Стоп, какого черта Уизли вообще рядом с Малфоем, особенно, когда тот спит? Желание остаться незамеченным все еще достаточно сильно давит на юношу, но он все же открывает глаза и щурится в ту же секунду от яркого света. Какое все… белое. Он в больничном крыле? Какого Мерлина случилось? Драко немного мутит, но он все же находит в себе силы сесть и сразу понимает, что было причиной неприятного ощущения, — взгляд Уизела, который буквально смотрел на него не моргая. — Чего ты на меня пялишься? Такое ощущение, что тот вообще не слышал о такой вещи, как личное пространство. Малфой неосознанно натягивает одеяло, потому что не любит, когда его застают врасплох. Хочется продолжить находить причины для задирания рыжего, но тот опережает его. Нет, не так — прерывает его. А заодно и поражает, а под конец и забирает это желание. — Ты мне не нравишься, Малфой. Совершенно. Но… спасибо тебе. И это заставляет Малфоя реально задуматься о том, что вообще произошло.

***

Отсчет идет: три часа назад. Драко это совершенно не нравится. Знаете, когда появляется это чувство, будто что-то идет не так, а что именно — непонятно? И ты пытаешься найти причину. Прокручиваешь в сознании все события, которые могли бы быть причиной, но все равно ничего не находишь. И внутри все так же растет это гадкое, вязкое чувство тревоги. Игнорировать не получается, опознать тоже, и ты просто остаешься с ним, пока внезапно что-то не ударяет в твоей голове, а сердце не создает ощущение падения. И этот момент приходит во время ужина, когда Драко совершенно не чувствует раздражения, которое обычно шло за руку со взглядами Золотой троицы, а сейчас — ничего… Малфой машинально поднимает взгляд от еды, проводя пальцами по носу, который еще побаливает. Но вновь в больничное крыло он не пойдет, мадам Помфри уже пугает юношу. Грейнджер нет, Поттера нет, Уизли нет, нервной системы нет. Малфой тихо вздыхает и переводит взгляд на учительский стол. Все, ему все равно, пусть делают, что хотят, да пусть хоть устроят свидание с Блэком, его это не касается. Или касается? Драко непонимающе приподнимает бровь, когда сталкивается взглядом с профессором Снейпом. Крестного всегда было сложно понять, но именно сейчас до Драко прекрасно доходит смысл его взгляда. Он хочет, чтобы блондин пошел с ним куда-то, и Малфой слушается, поднимаясь из-за стола и уже в привычной манере игнорируя всех вокруг. — Вы что-то хотели, профессор? Малфой не позволяет себе забыться рядом с другими. Он не позволяет себе или не может позволить себе забыться рядом с собственной семьей — может, оттого пошла такая привычка. Всегда нужно вести себя формально, всегда вежливо, но не ко всем. — Я вижу, что Вы также отметили отсутствие мистера Поттера. Этого Драко не ожидает, но не сбавляет шагу, чтобы не подставить себя. Он бросает короткий взгляд на профессора, будто бы пытаясь понять, к чему эта фраза, но не может найти нужного ответа; зато понимает, что его ждут от самого юноши. Малфой неопределенно ведет плечом, чтобы выиграть немного времени. — Просто заметил, что в зале как-то слишком спокойно. Приятное чувство, вот и хотел понять, откуда. — Мистер Малфой, меня мало интересует, какие цели Вы преследуете на данный момент, да они меня и не касаются. Но не думайте, что я ничего не вижу. Просто на данный момент я также заинтересован в этой ситуации, поэтому мне нужна ваша помощь. И тут Драко замечает. Профессор нервничает, но только он не может понять, почему. Он следит за его взглядом. В небо, перед собой и снова на него. Он будто бы ждет чего-то, что и заставляет профессора так себя вести. Малфою неприятно от его слов. Даже страшно: не хочется думать, что один из самых близких людей к его семье может знать о том, что юноша так тщательно скрывает. От этого он и не отвечает, лишь коротко кивает и ускоряет шаг. Отсчет идет: 2 часа 39 минут назад. Драко не считает себя добрым или милым, не думает, что входит в круг людей, которые сделают все ради других. Не думает, что заслуживает и того, чтобы ради него жертвовали всем. Игра в две правды и ложь, однако. На людях он именно тот, кто способен заставить других жертвовать во благо себе. Для Поттера он уже не раз жертвует самым важным, что у него есть, — принципами. И далеко не думает, что он не способен быть добрее. Все ложь. Вот чем в итоге представляет собой его жизнь, а ему остается лишь подстроиться и делать вид, что все идет по плану. План на данный момент заключается в том, что он ждет, если профессору понадобится помощь. И план как всегда идет не по плану, когда вой гулом отдается в ушах, а сердце будто бы падает еще ниже, сообщая о том, что то чувство тревоги было пророческим. *** — Где Поттер? Забавно, как люди заставляют нас меняться, как заставляют нас перешагивать через самих себя и делать вещи, которые мы бы в жизни раньше не сделали. Как, например, начать разговор с Уизли не для унижения. Но иногда выхода нет, как бы печально это ни было осознавать. Нам приходится делать то, чего мы совершенно делать не хотим, ведь в конце концов есть вещи, которые находятся намного выше наших собственных предпочтений. Уизли же смотрит на него совсем не так, как раньше. Скорее, как на душевнобольного. Ведь откуда в голосе Малфоя могут быть отголоски беспокойства? Откуда ему вообще знакомо это чувство, чтобы вот так его передать в двух словах? — Отцепись от меня, моль ты белая. — Уизли даже в подобном состоянии ведет себя хуже любой твари из Защиты от темных исскуств. Но Драко его отнюдь винить не может, ведь тот даже не в курсе и десяти процентов последних двух лет. И знаете, Малфой был бы совсем не против оставить это так — не посвящать этого рыжего придурка в дела, которые прекрасно обходятся без него — но не может. Потому что тревожность поглощает. Буквально захватывает территорию его тела, подгоняя ком к горлу. Профессор ушел и не вернулся, а Малфой ждал до момента, пока просто больше не мог. — Уизли. — Держать тон ровным иногда кажется непосильной задачей, но Драко справляется. Он не знает, что сказать, поэтому лишь достает палочку, когда отчетливо видит, что тому больно. Возможно, он сможет облегчить боль на время, возможно, этого хватит. Малфой прикрывает глаза, буквально моля о том, чтобы магия не подвела, потому что страшно. И будто бы лишь из-за желания до его ушей доносится облегченный вздох. Когда он открывает глаза, то взгляд Рона больше не такой враждебный, скорее, настороженный и еще самую малость презрительный, ведь никому не нравится держать врага так близко и так долго, а тем более получать помощь. — Ты можешь мне не верить, я и не прошу этого. Но пожалуйста, скажи, где они. Отсчет идет: 2 часа 15 минут назад. Иногда кажется, что легкие просто физически не могут вот так мало воздуха принимать так часто. Может, от того все тело начинает гореть и боль при вздохе дает любой другой отойти на задний план. Драко даже не знает, куда бежит, куда-то, куда Уизли без вопросов, что странно, ткнул пальцем перед тем, как вновь посмотреть на него с еще большим недоверием. И Драко, как ни странно, бежит. Не обращая внимания на ветки, которые будто бы специально целятся в лицо и желают заполучить кусочек его формы. И сначала он списывает холод на обычный холод, а нарастающее чувство собственного ничтожества на ситуацию, пока не понимает, что все намного хуже. Очередной вой сменяется тишиной и юноша неосознанно поднимает взгляд в небо. Почему люди ненавидят себя? Почему до бесконечности могут копаться и находить в себе минус за минусом, цепляясь за них, будто бы в этом смысл всей жизни? Забавно, ведь это делает каждый, но так двулично просить не делать так других. Ведь «другие знают лучше», или еще лучше, «ты не такой, я же вижу». Вы видите маску. Вы всегда видите маску. И неважно, насколько хорошо вы знаете человека и насколько он с вами открыт. Ведь у каждого есть свои тени в сознании, которые любят поедать свет на завтрак, обед и ужин. И невозможно знать кого-то полностью. В этом и заключается ответ, как бы просто и смешно это не звучало. Мы знаем себя. Мы знаем каждый наш минус, мы видим то, чего другие просто не могут увидеть. Мы забираемся туда, куда другим путь закрыт. Каждый малейший изъян нашего ума, нашей души, нашего тела, наших мыслей для нас лежит на ладони. На белом пергаменте черными чернилами. Поэтому мы так категоричны к себе. Мы знаем себя. Только мы трезво, а иногда не очень, можем полностью оценить себя и найти вещи, которые в себе не нравятся. И у Драко полно таких вещей. И когда он видит, как неба уже почти не видно из-за дементоров, то чувствует, как каждая тень выходит из уголка сознания, готовясь к тому, чтобы насладиться порцией такой сладкой, личной боли. И это чувство заполняет его на мгновения, но порой даже мгновения достаточно, чтобы уничтожить все, за что человек цепляется. Отсчет идет: 1 час 55 минут назад. Он… опоздал? То, что видит Драко, описать сложно. То, что мы описываем, не может полностью перенести атмосферу. Не может до конца передать ощущения, эмоции, суть. Драко видит ужас. Ужас, который нельзя передать, его нужно чувствовать, чтобы понять. Одно тело, которое юноше незнакомо, пусть и находится на другой стороне озера, но Малфой точно его не знает. Поэтому весь ужас сжимает его при появлении яркого, но одновременно тусклого света. Поттер… Дементоров слишком много и они похожи на ураган, который совершенно точно не оставит после себя живых. Свет угасает, а по озеру эхом раздается крик гриффиндорца, когда одна из тварей оказывается слишком близко к нему. А Малфой? Малфой в самой настоящей панике, он чувствует, будто на него смотрят, будто он стоит целую вечность, а ведь по итогу всего лишь пару секунд. Ведь он все еще задыхается от бега, а сознание начинает медленно, но уверенно плыть, растворяя картину перед глазами. Он знает, что он ничто по сравнению с ними, понимает, что еще немного и он присоединится к тем, кто находится по ту сторону берега. — Драко! Галлюцинации? Странно, раньше подобного в них не было. Он отгоняет мысли прочь и, собирая последние силы, выпрямляется, крепко сжимая палочку в руке. Пожалуйста… Только один раз. — Прошу… — тихо шепчет юноша и резко направляет палочку на самый темный во всех смыслах участок. Он не слышит своего голоса, но видит яркую вспышку, которая ослепляет на пару секунд. Ощущение теплых рук, которые держат, и холодной земли, которая, несмотря на опору, ощутимо касается тела. Вот и все, но он пытался. Странно, из всех патронусов он никогда не представлял себе оленя. Отсчет идет: 0 часов 0 минут.  — Эй, хорек, проснулся?

***

Драко смутно помнит все, что произошло той ночью. Гермиона ему все рассказала. Тело было не телом, а Сириусом Блэком, который на самом деле не был врагом. Врагом была крыса Уизли, которая и крысой-то не была. Зато теперь юноша понимает, почему его назвали хорьком. В палате Рон сказал, что теперь у него не скоро повернется язык назвать кого-то крысой, даже Малфоя, а замена нужна. Люпин — оборотень, хотя тут Драко не так удивлен. А Поттер правда чуть не погиб. По словам Грейнджер, он так ждал оленя, считая, что это был патронус его отца, что почти что дал себе умереть. И впервые Драко ярко ощутил чувство вины. За то, что его не было там. За то, что не повторил. Хотя… он и не смог бы. Нагрузка была слишком большой, пусть магия и вернулась в полной силе, он просто исчерпал все после такого промежутка. От того и не помнил, что, собственно, произошло. Но в его сознании это ничего не меняет. Он сделал бы это еще. И не раз. Гермиона обнимает его во второй раз за все время. Еще странно, но он не пытается остановить. Пусть они и посреди коридора. Интересно будет. Малфой и Грейнджер обнимаются. Нет, обнимает она, а юноша напрягается. В итоге немного неловко кладет руку ей на поясницу и прижимает ближе к себе. Удивительно, как много может измениться за год. И за углом звучат шаги, а они отстраняются слишком поздно, от чего тут же получают два недовольных взгляда. Уизли просто делает вид, что Малфоя не существует. Видимо, Поттер ввел его в курс дела, поскольку тот и от гриффиндорца держится на расстоянии, а Поттер… смотрит точно на Малфоя, а затем произносит: — Мы можем поговорить?

***

— Я слышал, что ты смог вызвать потронуса. — Ага. Поттер сидит на выступе, который они делили множество раз, а Драко не спешит разделять и этот. Стоит у дерева и смотрит вдаль. На улице красиво, живо. Дементоры ушли и такое ощущение, что даже воздух пропитался жизнью, даря наслаждение студентам. Он наблюдает за русалками, которые играют с гриндилоу — странный союз — а затем смотрит на Поттера. Нет, вот он — странный союз. — Слышал, что ты тоже сделал это. — Ага. — Поттер легко усмехается и кидает очередной камешек в воду, который ударяет о поверхность несколько раз перед тем, как уйти под воду. Драко пытался. Не выходит. — Как ты это делаешь? Гарри смотрит на него с удивлением, будто бы тот спросил, как у него выходит дышать, и это раздражает. Малфой уже жалеет, что спросил. Похоже, гриффиндорец замечает это, поскольку тут же берет себя в руки и подзывает слизеринца к себе. Драко идет с нежеланием, но все же идет и садится рядом, а потом берет камешек. Бросок. Провал. Ну конечно. — Ты не так делаешь блинчик… — Что за тупое название? У магглов все такое? Поттер лишь закатывает глаза и поднимается с места, а затем буквально тянет Драко за собой. Находит плоский камень. — Урок первый: камень должен быть плоским. — Как твой мозг? — Заткнись. Но тень улыбки проходится по лицу Поттера. — Смотри, камешек должен быть не слишком маленьким, но и не слишком тяжелым, как этот. — Юноша гордо показывает слизеринцу свою находку и Драко правда заботит его душевное состояние на этот момент. — И ты должен его закрутить, понимаешь? Вот так. Разумеется, вот у него выходит. Драко чувствует себя глупо, когда рассматривает почву, а затем все же находит тот самый камешек. Провал. Первый, второй, третий. В итоге Гарри не выдерживает и просто берет его за руку. — Закрути его, Малфой. Рукой закрути, понимаешь, нет? — Он направлаяет руку Малфоя в нужную позицию пару раз, чтобы привить ему это ощущение, а затем отпускает и наконец-то у него выходит. Такая ли она — детская радость? Ведь он смеется вместе с Поттером и чувствует себя очень довольным собой. Но все же под конец садится обратно. Пока что ему хватило. — Поттер. — М? — Каково это? Узнать, что у тебя есть еще один член семьи. Настроение быстро уходит. Драко чувствует это. Немного жалеет, но отступать уже поздно. Гарри молчит и тоже опускается. Видно, что в нем просыпается чувство тоски, от чего тот машинально закутывается в шарф. Малфой лишь отмечает, что он правда хорош в подарках. — Это… странно, знаешь? Никогда не мог даже помечтать о таком. Для мечтаний нужна хоть какая-то основа, от чего можно отталкиваться, а у меня такого не было. И я был так счастлив в какой-то момент, но теперь… Будто заново все потерял. Я верю, что мы еще встретимся, может, это и наивно. Драко просто слушает молча. Ему нечего сказать, поэтому он дает Поттеру возможность высказаться и в какой-то момент переводит на него взгляд. Солнечные лучи слегка отсвечивают от очков гриффиндорца, но это не мешает слизеринцу рассмотреть его глаза. И наверное, впервые он чувствует заворожение. Сначала не понимает и особо не осознает, а затем цепляется за эту мысль и это пугает. А по телу разливается тепло и он не может понять, неприятное или же наоборот. Будто стыдно, а будто и нет. Непривычно, пугающе, но не неприятно.? И тут Поттер смотрит прямо на него, но похоже, не замечает того, что замечает Малфой. — Твой потронус — олень? Малфой теряется. Он не говорил, но логично предположить, что Поттер видел это тогда на озере. Признаваться не хочется. Есть в этом что-то личное. Потому что это патронус гриффиндорца. У них просто не может быть один вид. — Я… Нет, не думаю. Я не помню… Помню тусклый свет и все. Думаю, что меня не хватило на большее. В моей жизни нет веселых воспоминаний. — Драко старается смотреть в глаза, ведь если отведет, то его ложь будет слишком очевидной. — Думаю, что вы с Грейнджер просто уже были там, я помню, как меня кто-то звал, а затем помог не упасть. Думаю, что это просто был ты. Знаешь… Да, я почти уверен, что это был ты. Даже если Поттер и видит ложь, то делает вид, что не замечает. — А о чем думал? Даже для света нужны воспоминания. Почему гриффиндорец получает мозг тогда, когда не нужно? Юноша закусывает губу, а в голове прокручиваются воспоминания. Он с Грейнджер в туалете. Он с друзьями здесь. Панси поддерживает его при первом полете. Панси с ним пьет сливочное пиво. Тео давится мороженым. Блейз не выдает секрет. Поттер принимает его. Крэбб и Гойл обыгрывают его в шахматы. Поттер оказывается опорой, когда Драко теряет себя, полностью получая забытые воспоминания. Улыбки, слова, прикосновения, жесты. Как много счастья нужно? В чем измеряется счастье? Для вызова Патронуса нужно вспомнить самые счастливые моменты своей жизни. У Драко их нет… Или не было? Как люди это определяют? Новая покупка? Первая любовь? Драко думал об этом в больничном крыле. И нет, у него нет самых ярких. Самых счастливых в таком понятии. У него есть другие. Там, где его принимают, где его поддерживают, где он не один. Для некоторых это недостаточно. А для человека, у которого нет ничего? Наверное, для таких это то самое счастье. Самое обычное для многих, самое особенное для одинокого юноши, который всю жизнь учился обходиться без него. — О том, что хочу выжить, — спокойно отвечает парень и поднимается с места. Достаточно, он просто больше не может здесь находиться. Хочется побыть в одиночестве. Хочется иметь возможность нормально все обдумать. — Драко? — Что? — Он не оборачивается, поскольку собсвенное имя режет уши в данный момент от данного человека. — Я рад, что все обернулось именно так. Малфою не нужны уточнения. Он понимает, о чем говорит гриффиндорец. О них, о том, что они способны существовать без борьбы, без ненависти. Не враги, не знакомые. Друзья? Нет, еще не там. Слизеринец легко кивает, усмехаясь скорее для себя, чем для Поттера, который все равно его не видит, а затем уходит, кидая напоследок такое банальное: — Я тоже.