Серо-лиловые

Голова была настолько тяжёлой, что не хотелось ничего, кроме как упасть на кровать и провалиться в сон. Но, разумеется, сначала следовало отчитаться перед родителями, которые встретили его в гостиной. Вэй Ин вовсе не выглядел злым, недовольным или разочарованным, наоборот, казалось, он был рад увидеть Юаня в таком состоянии, в конце концов, это первый раз, когда его «слишком правильный мальчик» учудил что-то, что делают все подростки в шестнадцать. Ванцзи же, в отличие от своего супруга, выглядел слегка недовольным, насколько можно было понять по его непроницаемому лицу. Он долго смотрел на сына, и Юань видел в этом взгляде неодобрение. Вэй Ин же, напротив, улыбался, скрестив руки на груди, и насмешливо смотрел на парня. Оба родителя были в халатах, но уже не сонные, видимо, звонок Цзян Чэна оторвал их от кровати, и те не ложились, ждали сына. Юань вздохнул и собирался было открыть рот, как отец его опередил. — Ну что, мой мальчик, поздравляю тебя с первой пьянкой! — Вэй Ин с довольной улыбкой подошёл к сыну и приобнял его за плечи. — Маленько ты запоздал, я впервые попался в пятнадцать, вот же получили мы тогда с Цзян Чэном… Дальше Юань не слушал. Опять это имя, опять напоминание о нём. Перед глазами Юаня предстало охреневшее лицо Цзян Чэна, когда Юань прошептал подобное бесстыдство почти ему в губы. Был бы он повыше, мог бы выдохнуть ему эти слова в уста, да только он и так на цыпочках стоял и дышал ему в кадык. Высокий. Красивый. Дерзкий. Сексуальный. С таким охуевшим лицом, с этим насмешливым взглядом и грубой ухмылкой, которая вызывает пошлые желания. Он бы хотел увидеть эту ухмылку, когда Цзян Чэн будет сверху, а он будет принимать его в себя и просить больше, глубже, сильнее и жёстче. Он уверен, что Цзян Ваньинь любит жёстче и грубее, он властный, но чувственный, и как любовник он страстен и ненасытен. Перед глазами всё покрылось пеленой, у него встал уже во второй раз. Он зажмурил глаза и аккуратно вывернулся из рук Вэй Ина. Нужно пойти в душ и лечь спать. Или просто лечь в кровать, подрочить и уснуть, не удосужившись выбросить салфетки дальше кровати. Нет, хорошие мальчики так не делают. Впрочем, хорошие мальчики не дрочат на дядю лучшего друга, они не касаются бедра отцовского брата, не мечтают, чтобы он им вставил и не… — Простите, я слишком устал. Можно мы поговорим завтра? — он с надеждой посмотрел на Ванцзи, понимая, что выговор ему сделает именно он. — Я согласен на любое наказание и заранее прошу прощения за подобное поведение, но сейчас я очень хочу принять душ и лечь спать. — Мгм, — этому короткому согласию Юань рад безмерно. Не теряя времени, он уходит в ванную комнату, скидывает всю одежду в корзину для белья, включает холодную воду и понимает, что она нихрена не помогает. Он вспоминает, какие горячие у Цзян Чэна пальцы, как вздрагивает его кожа, когда он касается его бедра, какие твёрдые и острые у него тазовые косточки, как охуенно ощущается его кожаный ремень в его пальцах. Этим ремнём Ваньинь связал бы Сычжую запястья, поставил бы его на колени, потянул за ремень, дабы поднять руки вверх, и, удерживая руки парня поднятыми, вытрахал бы его в рот. Сычжуй облизал губы, представляя вместо холодных капель душевой воды собственную слюну и смазку Цзян Чэна. Он бы старательно заглатывал так, чтобы слёзы потекли из глаз, так, чтобы давился и старательно подавлял рвотный рефлекс — только удовольствие. Ловил бы тихий рык и ластился к руке, что трепала бы его по волосам, как собачонку, или сжимала волосы с силой и грубо насаживала бы на член, направляя и управляя. Юань кончил раньше, чем воображаемый Цзян Чэн. Он блаженно улыбнулся, старательно смывая сперму с душевой кабинки. Ни капли стыда. Похоть. Абсолютная. И как-то горько от осознания того, что Юань столько раз представлял их секс, но ни разу не представлял их поцелуй, словно он не достоин его. Юань не смел и мечтать о том, чтобы Цзян Чэн его поцеловал. Это казалось чем-то запретным, будоражащим и заставляющим сердце быстро-быстро стучаться, лёгкие — сжиматься и грудь — начинать болеть. Он не смел представлять подобное, но где-то очень-очень глубоко желал этого больше, чем самого горячего секса. Потому что поцелуи намного значительнее. Оттрахать Цзян Ваньинь может кого угодно, но поцелуя удостоится не каждый. Юань хотел бы, но понимал, что эта мечта пока что слишком призрачная, даже более призрачная чем то, что он только что представлял. Звонкий голос друга заставил Юаня открыть глаза. Он встал с кровати и подошёл к двери, решив, что ему послышалось. Но голос Цзинь Лина был слышен достаточно чётко. Юань посмотрел на часы: девять утра. Обычно он просыпается рано, но, видимо, похмелье дало о себе знать. Но вопрос в другом: что так рано здесь делает Цзинь Лин? Ответ не заставил себя долго ждать, и Юань услышал град извинений и просьб не наказывать Сычжуя. Цзинь Лин пришёл отчитаться за него? Дурень, не стоило, он сам должен отвечать за свои поступки, и это первое, на что укажет папа Чжань. Но то, что он услышал дальше, заставило его вздрогнуть. Цзян Чэн. Его низкий бархатный голос, возбуждающий и резкий, заставил сотню мурашек пробежать по его телу. Лань Чжань сказал, что сын лично принесёт извинения за неудобства, и Юань сглотнул. И как он будет говорить с ним после вчерашнего? За что именно просить прощения? За то, что его квартира превратилась в бар, за испорченную мебель, за то, что он не уследил за двумя балбесами? Или же за то, что вчера он позволил себе слишком много дерзости и вольности? Если за первое он был готов искренне извиниться, то о втором он не жалел. Конечно, ему было стыдно, но он говорил честно и мог бы повторить это снова, только бы выпить для смелости. Однако, додумать он не успел, как дверь в его комнату резко открылась, и на него сверху вниз смотрели надменные глаза. Прямая спина, осанка его такая ровная, словно палку проглотил, голова поднята гордо и вниз смотрит из полуопущенных ресниц. Он делает широкий шаг, закрывает за собой дверь, а затем ещё одним шагом сокращает всё расстояние между ними. Юань дышит ему в яремную впадину, носом упирается в кадык, вдыхает знакомый парфюм, и его ведёт. — Г-господин Цзян? — голос дрогнул, и он опустил глаза, чтобы резко поднять и увидеть совершенно незнакомую ему, но несомненно возбуждающую ухмылку. Дьявольски привлекательную и вызывающую. Он растянул губы и прищурился, немного наклонился, и, оказавшись лицом к лицу, хмыкнул ему в губы: — Уже господин Цзян? Ещё вчера ты звал меня по первому имени, словно ты близкий для меня человек, — у Сычжуя всё внутри перевернулось. Цзян Чэн такой вызывающий, такой горячий и такой… Нереальный. — Я прошу прощения, я вчера… — Думаешь, ты имеешь на это право? — перебил его мужчина. Сычжуй отрицательно помотал головой. — Мне очень жаль, я приношу свои извинения, — мужчина недовольно фыркнул и снова усмехнулся. — Разве так просят прощения? Я не вижу на твоём лице ни капли сожаления. Ты ведь жалеешь о своей ошибке? — Сычжуй кивнул не в силах произнести и слова. Этот Цзян Чэн другой. Он его таким не видел, он слишком своевольный, горячий и… Доступный? Неужели он смог открыть его с другой стороны? Мужчина взял его подбородок и сжал двумя пальцами, проводя большим пальцем по скуле. На указательном было кольцо, которое больно давило на подбородок, мужчина сжимал слишком сильно, но большой палец так нежно чертил линию скул, что Юань разомлел под этими прикосновениями. — Ты ведь хочешь просить у меня прощения? — Юань кивнул, блаженно прикрыв глаза, не веря, что это происходит. — Тогда покажи мне, как сильно сожалеешь. — Всё, что угодно… — прошептал он, когда почувствовал палец мужчины у уголка своих губ. Тот провёл пальцем по нижней губе парня, и Юань послушно открыл рот. Но Цзян Чэн отстранился и стал стягивать с себя ремень, он не отводил взгляд от шокированного Юаня, который тяжело вдохнул и даже ни капли не устыдился своего стояка. Сычжуй похотливо облизнулся, смотря на пальцы мужчины у ширинки, однако Ваньинь её не расстегнул. Он лишь покрутил ремень, но Сычжуй понял намёк и послушно протянул ему руки, которые тут же оказались сильно стянуты кожей. Он одним резким движением вжал Сычжуя в стену, вдоль которой было огромное зеркало, возвышаясь над ним точно скала, и грубая рука, без прелюдий и церемоний, полезла под пижамные штаны. Юань, лишь почувствовав грубую, шершавую и властную ладонь на своём члене, издал постыдный стон. Цзян Чэн грубо накрыл его рот второй рукой, заставляя мычать ему в ладонь. Он ухмылялся, смотря ему в глаза, грубо надрачивал, чтобы затем развернуть его лицом к зеркалу, что стояло во всю стену и отображало обоих. Сычжуй попытался создать нормальную опору, но руки были связаны, поэтому он вжался щекой в прохладное стекло, чувствуя, как с него грубо сдирают пижамные штаны. Мужчина наклонился к нему, поцеловал в висок и, не отрывая губ, прошептал: — А теперь, мой сладкий, просыпайся… — и Юань, вздрагивая, открывает глаза и пытается отдышаться. Он включает светильник, что висит над кроватью, смотрит по сторонам, бьёт себя по лбу и устало плюхается в кровать. Ну да, разумеется, это всего лишь сон, а как иначе? Хотя, этот сон немного отличался, в прошлых снах всё было медлительно сладко, с долгими прелюдиями, но в этом Цзян Чэн был тороплив, скуп на ласки и властен. Он неприятно морщится, чувствуя ещё горячее семя на стремительно промокающей одежде, и устало вздыхает. Разумеется, сон. Цзян Чэн никогда бы лично не пришёл, не проявил инициативу и даже не возжелал бы его. Ему просто похуй на парнишку, который надрачивает на него втихую. На него много кто надрачивает, он сам это понимает, у него же есть зеркало, и он сам осознаёт свою охуительность. Нет ему дела и до сказанных слов, потому что это лишь бред пьяного подростка, который загибается от переизбытка спермы, которая бьёт даже в мозг, ибо пубертатный период — при его последней фазе — это дрочительный период, а взрослый мужчина не станет на это реагировать. Вроде, обидно, а, вроде, и хорошо, потому что ещё рано, не нужно отталкивать того, кто и так на расстоянии. Придёт ещё время. А пока можно лишь втихую дрочить на его высокомерное лицо, которое выглядит так, словно его всё откровенно заебало, и он хочет свалить куда подальше. Юань бы позволил заебать себя и свалил бы с ним куда подальше, лишь бы он позволил. А пока что он лишь выключает светильник, затем будильник, и идёт в душ, смывать следы постыдных снов. После утренней пробежки и очередных водных процедур, парень идёт на кухню и застаёт там родителей. В субботнее утро они спят до девяти, но сегодня проснулись на час раньше. Лань Ванцзи уже одет, бодр и свеж, готовит самый вкусный, по мнению Вэй Ина и Сычжуя, кофе, и подаёт на стол горячие тосты с маслом и мёдом. В Риме они привыкли завтракать кофе с выпечкой или тостами, и, приехав в Пекин, не изменили своим вкусам. Вэй Ин же сидел в чёрном шёлковом халате, выглядел слегка сонным, расслабленным от утренней неги и с растрёпанными волосами. Парень заходит на кухню, и на него тут же смотрят две пары глаз. Ему правда было неловко перед родителями, но улыбка папы Ина расслабляла и дарила спокойствие. Он знал, что его не осуждают, пусть Ванцзи недоволен подобным поведением, он никогда не осуждает Сычжуя, зная о совестности сына и о его умении самому признавать свои ошибки. — Доброе утро, — весело тянет Вэй Усянь, — проснулся наконец? — Я проснулся как всегда, был на утренней пробежке. — Ого. И что, даже похмелье не мучает? — Юань неловко помотал головой. — Вот это организм, — мужчина подпёр лицо кулаком и досадливо надул губы. — Впрочем, ты и вчера не особо пьян был. Это тебе от меня досталась выдержка к алкоголю! — тот весело ударил себя в грудь и заулыбался во весь рот. Юань хотел сказать, что это невозможно, так как он не связаны генетически, но, видя Вэй Ина таким улыбающимся, не смог выговорить и слова. К тому же, Вэй Ин всегда близко принимал подобные слова, пусть он их слышал не часто, но, всё же, окружающие шептались, и было видно, как тяжело ему удаётся скрывать печаль за улыбкой. Он искренне любил Сычжуя, как сына, и был очень счастлив, когда семилетний Юань впервые назвал его отцом. — Садись завтракать, — голос отца вытягивает его из омута мыслей. Ванцзи немногословен, но всё же Юань умел его понимать, иногда, казалось, лучше Вэй Ина. А, может, только казалось. В любом случае, он знал, что Ванцзи не злится, но всё равно было стыдно, ведь очень не хотелось его разочаровывать. Сычжуй равнялся на него, и отец себе уж точно не позволял подобное. Не этот отец. — Мне стыдно за вчерашнее, правда. — Ешь, — Ванцзи сел напротив, подал сидящему рядом мужу мёд и спокойно принялся за тосты. Разговаривать за столом мог только Вэй Ин, но он хитро улыбался и молчал. Закончив с завтраком, он не выдержал давления, которое сам же создавал, и, откинувшись на спинку стула, громко вздохнул, привлекая к себе внимание. Вэй Ин продолжал хитро улыбаться, и это не давало поддержки. — Ты меня накажешь? Хоть что-то уже скажи. — Я не собираюсь тебя наказывать. Да, я недоволен вчерашним, но ты и сам понимаешь, что с алкоголем нужно быть осторожнее и следует знать свою меру, и уж тем более, если ты находишься в чужом доме. Ты и сам всё это осознаёшь, так зачем мне говорить тебе об этом? Я лишь надеюсь, что впредь тебе это послужит уроком, дабы ты думал о последствиях. — Да, — Юань удивлённо кивнул, — конечно. — Хорошо, — он поймал скромный поцелуй Вэй Ина и пошёл собираться на работу. — До вечера. — Да, — улыбнулся Сычжуй, поймав смягчившийся взгляд отца, — до вечера. Вэй Ин, дождавшись, пока за мужем закроется дверь, бросился обратно на кухню и налетел на сына с допросами, на которые Сычжуй отвечал уклончиво, утаив самые постыдные подробности. — И всё? — недовольно проворчал мужчина. — Вы просто выпили две бутылки вина? Тц, совсем скучно. Ещё и бутылку «Дункан Тейлор» разбили, эх, молодняк. — Откуда ты?.. — Цзян Чэн звонил. Рассказал о бедном алкоголе, разбитом журнальном столике, испорченном ковре и диване. За диван он, в общем-то, и беспокоился, — пожал плечами Вэй Ин. — Золотой, что ли? — Мгх… — Юань спрятал лицо в ладони и обречённо застонал. Стыдно однозначно. — Ты чего? Переживаешь, что Цзян Чэн тебе теперь с Жуланем запретит общаться? — об этом он не переживал совершенно, ведь Жулань — тот ещё упрямец, и общение вряд ли прекратилось бы, но это всяко лучше правды. — Не волнуйся, он тебя вообще не винит. Он о тебе даже словом не обмолвился, только о диване и говорил, дался он ему. Точно, золотой. — Да? — а вообще, даже как-то обидно стало. С одной стороны, хорошо, что не говорил, ведь лучше ничего, чем плохо, а с другой, даже не вспомнил. — Вообще-то, если бы он был чем-то в тебе недоволен, то вряд ли подпустил бы тебя к А-Лину, он ведь как мама-медведица носится с ним вечно. А по правде сказать, он даже хвалил тебя, — Юань резко убрал руки от лица и с надеждой посмотрел на Вэй Ина. — Сказал, что до сих пор не понимает, как такой балагур и распиздяй мог вырастить кого-то столь ответственного, не по годам зрелого и умного, и, разумеется, сразу же добавил, что это точно заслуга А-Чжаня. Не ошибся, конечно, но всё же это единственная приятная фраза, которую он сказал мне за все два года нашего «примирения», так что, в какой-то степени, я тебе даже благодарен. В любом случае, он был о тебе хорошего мнения, и вряд ли после вчерашнего что-то изменилось, так что никто тебе не запретит общаться с Жуланем, — Вэй Ин ободряющие улыбнулся, — в конце концов, он и сам в шестнадцать творил вещи похуже. — Например? — очень хотелось узнать и послушать, но Вэй Ин как-то странно покосился на него, и тот поубавил пыл. — Ты никогда толком не рассказывал о вашем детстве и мало упоминал о ваших отношениях. — Потому что ты всегда переводил тему, — Вэй Ин пожал плечами и, закончив с тостами, допил свой кофе. — Ты заметил? — А ты думал, что я идиот? Сычжуй, — Вэй Ин мягко улыбнулся и, перегнувшись через стол, опустил руку на макушку сына, — да, о некоторых вещах говорить больно или горько, но эта не та боль, от которой хочется закрыться и не чувствовать, это нечто другое, что-то, о чём вспоминать и горько, и сладко одновременно, и этими воспоминаниями хочется делиться, а не убегать от них, понимаешь? Это приятная ностальгия, пусть она и отдаёт горечью. Если бы я не хотел, или если бы мне было больно об этом говорить, я бы не заводил об этом разговоры так часто. Так что даже если мне грустно, не запрещай мне предаваться воспоминаниям, они важны, и это часть меня, и однажды я тебе много чего расскажу. Но не сейчас. Мне нужно бежать и налаживать связи с братом. — Что? — Сычжуй выплюнул кофе обратно в кружку. — Они с А-Лином будут выбирать новый диван, а я «случайно и очень неожиданно» появлюсь в том же магазине и помогу им с выбором мебели. Это будет отличная возможность наладить контакт. — И ты думаешь, он поверит в эту случайную неожиданность? Он ведь три шкуры спустит с Жуланя за то, что тот рассказал тебе, где они, — Юань скептически усмехнулся, но Вэй Ин лишь махнул рукой и понадеялся на свою удачу. Удачливым он никогда не был.

***

Утро было мучительно-тяжким. Цзян Чэн заебался на работе: крупные заказы и нехватка семян, потому что отправили не то количество, расширение оранжереи и закупка нового оборудования, подготовка к культивации плантаций и договор о закупке удобрения, который был составлен неправильно. Пришлось уволить помощника нахрен, потому что после свадьбы тот стал безответственным идиотом. Цзян Чэн радовался своей холостяцкой жизни в подобные моменты. Благо в отеле было всё хорошо, потому что большего напора он бы не выдержал. Кто же знал, что даже дома его ждёт какая-то хрень. Он не особо злился бы, если бы эти три идиота устроили спокойную попойку с закусками на кухне за столом. Вместо этого они устроили срач, разбили бутылку виски, а это был первый подаренный ему виски, так ещё и порвали диван. Похуй на виски, ковёр, на срач, но диван и правда был ему дорог. Он помнит, когда только всё начиналось, как он пытался разобраться в сельскохозяйственном бизнесе, агрокультурах и управлении «Ланьлин» и не спал ночами, засиживаясь на этом диване. Он не работал в своей комнате или на кухне, он работал именно в гостиной, за этим журнальным столиком, сидя на этом ворсистом ковре и опираясь на этот диван, потому что с гостиной можно было услышать плач А-Лина, если он проснётся, а с кухни или спальни не было бы слышно и звука. Эта мебель помнила и хранила много моментов, которые дороги Цзян Чэну. Диван потому и был дорог, ведь когда А-Лин просыпался, он приходил к Цзян Чэну в гостиную и, закутавшись в одеяло с собачьими мордами, забирался на диван, на который Ванинь опирался, ложился позади дяди и, пялясь в экран ноутбука на графики-диаграммы-документы-тексты, засыпал на декоративной подушке, держа одну руку на дядином плече. Или, если руки мужчины были свободны, и он просто что-то читал, малыш садился между ног мужчины, пялился в его чтиво и засыпал, устроившись на его твёрдой и совершенно неудобной для сна груди. Иногда, сидя на этом диване, он вспоминал, каким крошечным был мальчишка, как скручивался калачиком на нём и как мило посапывал. Или, когда он подрос и уже не нуждался в няньке, засыпал на этом диване, ожидая его возвращения с работы. Цзян Чэн возвращался поздно. На двенадцатилетие он подарил племяннику собаку, дабы тому не было так скучно ждать непутёвого дядю, но, возвращаясь, он заставал на диване два спящих тела. Жалко было расставаться с дорогой сердцу вещью, но диван был безнадёжно испорчен. Поэтому, когда Вэй Ин спрашивал «золотой он, что ли?», Ваньинь лишь фыркал, потому что для него этот диван был дороже золота. Он позвонил не для жалобы, а чтобы предупредить, что парнишка ушёл домой, жалоба рыком вырвалась из горла, но тот дебил лишь рассмеялся в ответ: «А-Чэн, когда ты стал таким занудным стариком, вспомни, как ты ещё в пятнадцать…», и дальше Ваньинь отключился, потому что не хотел вспоминать прошлое, в котором он был счастливым и беззаботным мальчишкой, не знавшим никаких хлопот, кроме давления матери и жёсткой зубрёжки. Но эта мысль вызывала другую: если Цзян Чэн тогда устраивал маленькие подростковые шалости да лёгкий бунт, будучи счастливым и беззаботным подростком, то, значит, А-Лин, устраивающий подобное, наверняка тоже счастлив, хотя и не скажешь, что жизнь его так уж беззаботна. От мысли о том, что племянник счастлив, становится как-то легче и откровенно похуй уже на подростковую пьянку, наверняка первую, и плевать уже на мебель, а с диваном он смирится, в конце концов, нельзя же вечно жить воспоминаниями. — Дядя, — голос племянника вывел его из мыслей, — а где?.. — Жулань запнулся. Ваньинь проснулся ранним утром и вызвал людей, так что диван вместе с ковром и стеклом от столика отправились на свалку. И без того большая гостиная стала ещё больше, лишь два небольших диванчика стояли по бокам, большой диван унесли, и теперь в центре комнаты — огромное пустое пространство, а деревянный белый пол, который раньше был покрыт ворсистым ковром, лишь усилил ощущение пустоты, и это уже даже не минимализм. Он бросил взгляд на стену, на которой прямо над камином висела плазма, увидев, что та уже чистая (на ней были кусочки лапши), с недовольным видом поднял взгляд на племянника и ехидно протянул: — Выбросил. — Но… — Жулань запнулся, и Ваньинь махнул рукой. Он жестом подозвал племянника к себе, и тот последовал за ним на кухню, постоянно оборачиваясь на дверь своей спальни, в которой всё ещё находился Цзинъи. Цзян Чэн поставил перед племянником тарелку с яичницей и кивком головы указал на блюдо. — Ешь. Цзинь Лину кусок в горло не лез, но он понимал, что сейчас лучше не спорить, так как он провинился, и сейчас его начнут отчитывать, орать на него, а может, дадут смачный подзатыльник или подсрачник. Цзян Чэн лишь закончил возиться с кофемашиной и блаженно прикрыл глаза, сделав глоток эспрессо. А-Лин не выдержал молчания. — Дядя, я знаю, ты злишься, но я… — Если бы я злился, ты бы сейчас не завтракал, а в травмпункте сидел со сломанными ногами вместе с дружками своими. — Но я ведь, — он запнулся и стыдливо посмотрел на мужчину, — я правда не хотел перегнуть. Просто мы так старались целый год, да я жопу рвал! — Ваньинь поморщился. Когда племянник яро хотел доказать свою правоту, он не фильтровал поток, что лился из его рта, впрочем, это его воспитание, чего жаловаться-то. — Ну, мы и захотели немного выпить, так сказать. — А-Лин, — он не часто звал племянника ласково с тех пор, как тот подрос, и такие моменты были для мальчишки на вес золота, — я понимаю всё это подростковое дерьмо, но не перебарщивай, хорошо? Двух бутылок было бы достаточно, вы бы помаялись хуйнёй часик-другой и пошли бы спать, но ты полез в мой бар и стащил оттуда бутылку виски, хотя было понятно, что ты и так нажрался до синих свиней. Тебе мозги на что? Соображать нужно, когда прекращать пить, а когда ещё немного можно. Тебе, блять, пятнадцать. Я видел, что ты рвал жопу и заслужил немного расслабиться, я бы разрешил вам взять бутылку, хрен с ним, стащил бы вторую, получил бы подзатыльник и всё, ведь ты уже не малолетний идиот, но нет, ты ведёшь себя как грёбаный ребёнок, и мне кажется, что так и есть, и именно поэтому мне хочется тебя наказать, — А-Лин молчал, Ваньинь тоже. Он сам был таким же, и, кажется, только сейчас начинал понимать отца. Мать просто давала смачных облепух, да заставляла зубрить целую книгу чего-то там непонятного, а отец, напротив, хотел что-то донести, но не знал, как именно, и теперь он, как и отец, хочет донести до А-Лина, что ещё рано, везде есть мера, нужно учиться ответственности и тому подобное, но как это донести до упрямого подростка, он не знал. Он вообще был профаном в вопросах воспитания, ему казалось, что Яньли в гробу переворачивается каждый день. И если бы она знала о том, как Цзян Чэн воспитывает её сына, оставила бы А-Лина не ему, нервному и ворчащему брату, а любимому «А-Сяню», которого она всегда любила и проявляла к нему больше нежности. — И правда, почему Яньли решила доверить мне ребёнка, а не этому дебилу? — невольно спросил он вслух. Цзинь Лин вздрогнул и выронил вилку, тем самым вернув мужчину в реальный мир. Они редко разговаривали по душам, открытость не была ведущей чертой Цзян Чэна, впрочем, это было и не нужно, племянник получил его характер вместе с воспитанием, поэтому понимал, а, может, и чувствовал дядю. И откровения случались очень редко, по пальцам можно сосчитать. Он смотрел на единственного близкого человека и чувствовал себя слегка паршиво. Он знал, что прошлое терзает его, но никогда не расспрашивал. Сейчас хотелось прижаться к дяде, дать понять, что он не одинок, А-Лин с ним, но знал, что тот отшатнётся и не примет ласки. И всё же, Жуланю хотелось прижаться к нему, как в детстве. Разочаровывать его он не любил, и, когда дядя сидит в такой вот мрачной задумчивости, он тоже не любил. А-Лин вздохнул и, словно слепой телёнок, ткнулся носом в плечо мужчины. Ваньинь цыкнул, закатил глаза и вздохнул. — Тебе уже не пять лет, — и пусть он ворчит, Жулань знает, что ему приятно, когда племянник открытый и спокойный. В голове проносится вопрос, который дядя случайно пробормотал вслух и несмело, словно опасаясь, и Жулань ворчит ему в руку: — Я рад, что именно ты меня воспитал. Может, мама знала, что ты воспитаешь меня лучше, чем этот бесстыдник и лентяй Вэй Усянь, потому и оставила меня тебе. Ваньинь удивлённо посмотрел на покрасневшего племянника и не отводил от его макушки изучающего взгляда. Он негромко усмехнулся. — Откуда ты знаешь? Может, они с Лань Ванцзи воспитали бы тебя лучше? Никто не орал бы, не пинал бы, жил бы себе счастливо и горя не знал. — Я и так его не знаю! — возразил Жулань, недовольно уставившись на ироничную ухмылку дяди. — То есть, было бы неплохо, если бы ты не пинал меня, не орал и вёл себя более адекватно… — он увидел, как лицо мужчины становится суровым, и быстро затараторил. — Но это же не значит, что мне было бы лучше с Вэй Ином или кем-то ещё. Мне всё нравится, — неловко проворчал себе под нос мальчишка, — и я доволен своей жизнью. Хоть ты и не идеальный дядя, но… — он запнулся и уткнулся лицом в его плечо, дабы скрыть румянец. — Я же знаю, чего ты так из-за дивана взбесился. Я тоже помню… Ну… Ты знаешь, — Цзян Чэн слушал смущённое ворчание в футболку и невольно улыбался. Выражать эмоции племянник точно научился у него. Так завуалировано сказать «я счастлив» может только Цзян Чэн или тот, кого он воспитал. Ваньинь, коротко поцеловав племянника в макушку, отстранился и, согнав с лица последние капли редкой нежности, вновь нахмурился. — Доедай быстрее, если хочешь поехать со мной. Я еду за новой мебелью. — Поехать с тобой? — они редко куда-то отправляются вместе, особенно последние два года, когда у Жуланя появились друзья, а у дяди прибавилось работы. — Ты глухой что ли? Если хочешь, можешь взять того наивного олуха, который думает, что я не увижу его сквозь бумажную дверь, — Жулань посмотрел на дверь, — твоя тень отсвечивает, придурок. — Здрасьте, — Цзинъи вошёл на кухню и неловко почесал затылок, — простите, пожалуйста, за вчерашнее и… — Заткнись и садись жрать, — он кивнул Жуланю на плиту, дабы мальчишка дал гостю завтрак, поднялся из-за стола и прошёл мимо Цзинъи, который, казалось, побледнел. — У вас есть две минуты, пока я переоденусь. Жулань счастливо посмотрел на удаляющуюся спину дяди. Всё же, временами он и правда бывает добрым, когда думает о сестре, о прошлом или о чём-то, чего мальчишке не понять. Но он знает своего дядю лучше других, с разных сторон, и знает, что его мать сделала правильный выбор, вписав именно его имя в опекуны Жуланя, потому что лучше него не могло быть никого. — Эй, ты кормить меня собираешься? — донёсся капризный голос Цзинъи. — Я тут с голоду помираю вообще-то. — Ну так и помирай, тут тебе не столовка! А Цзян Чэн тем временем, набрасывая лёгкий кардиган поверх тёмной футболки, придирчиво смотрел на себя в зеркало, думая, что надо бы добавить ещё один день в неделю для выхода в спортзал, дабы не растерять хорошую форму, в которой он находился. Пусть он не искал отношений, не стремился быть Аполлоном, за собой мужчина следил, просто не чересчур, и красота его была не такой, как у мужа Вэй Ина, а другой, истинно мужской. И эта грубая мужская аура, сильная и горячая, привлекала в нём многих. Цзян Чэн, разумеется, вежливо отстранялся от всех, лишь изредка размениваясь на ни к чему не обязывающий секс, потому что он молодой мужчина, а напряжения в его жизни дохуя, и сбрасывать его как-то надо. Но вот уже год он вертится, как юла, времени нет, так что сообщений в «тиндере» всё меньше, секс — всё реже, с отметкой до «раз в месяц», а напряжения всё больше. Цзян Чэн уж думал, не растерял ли он своей былой привлекательности, но, смотря на себя в зеркало, отмечал, что всё очень даже нормально, мужчина горячий, однако заёбанный жизнью. От мелькнувшей мысли в голове невольно вспыхнули вчерашние слова пьяного мальчишки. «Как же ты горяч, Цзян Чэн,» — мужчина про себя усмехнулся. Что же, если даже подростки на него ведутся, значит, он всё ещё хорош, чертовски хорош собой. Вообще-то он считал Сычжуя самым благоразумным и ответственным, но он всё ещё подросток, в этом нет ничего удивительного. А алкоголь, кажется, на него действует в точности как на Вэй Усяня. Впрочем, если он по пьяни ведёт себя как бесстыдник, значит, глубоко в душе парнишка не такой скромный и благочестивый, как Цзян Чэн подумал вначале. — Кто бы мог подумать, — усмехнулся мужчина, — такой тихий омут, а такие черти…